— Артём.
— Да?
— Ты сказал, чтоб сама. Без лазеек. Чтоб потом не «он зажал», не «накатило».
— Сказал.
— Так слушай. — Голос спокойный, и я этому почти верю. — Я трезвая. Свет горит. Димы больше нет. Я его отпустила, насовсем. И я тебя хочу. Так, что себе противна. И это не слабость. И я за это отвечаю.
Повторила его фразу. Слово в слово. Пусть слышит, что запомнила. Что пришла не с пустыми руками, а с его же условием, выполненным до буквы.
— И запомни одно, — добавляю. Жёстко. Для себя жёстко. — Это не прощение. Слышишь?
Он не двигается. Смотрит.
— Слышу, — говорит. — Тогда первый шаг твой.
Гад. До конца дожимает. Чтоб не спрятаться. Чтоб не свалить на него.
И я делаю шаг.
И второй.
На третьем во мне упирается старое, злое, трёхлетнее. Хочется ударить. Сказать в лицо: ненавижу тебя, слышишь, за дом у воды, за «тебе кажется», за три года в морозилке — ненавижу тебя. Рот уже открыла, чтобы сказать.
А выходит другое.
Я тяну его к себе — за футболку, вниз, к своим губам. Секунду он не отвечает. Даёт мне сделать это самой — моими руками, моими губами, чтобы потом не отперлась, не свалила на него.
А потом его прорывает.
И три года рушатся разом.
Он целует так, будто хочет выпить меня до капли — зло, голодно, отчаянно, как пьют после долгой жажды. Одна рука в волосах, запрокидывает мне голову; другая на пояснице, вжимает в себя так, что я чувствую всё. Каждый сантиметр того, как сильно он ждал.
Стена за спиной. Воздуха нет. И мне всё равно.
Я цепляюсь за его футболку, тяну вверх. Мне надо кожу. Сейчас. Надо было давным-давно. Он отрывается на секунду — содрать её через голову, и я успеваю увидеть: плечи, грудь, дорожка вниз. Когда-то я знала это тело наизусть. Сейчас оно другое — суше, жёстче. Как у человека, который чем-то выжигал себя изнутри.
Тянусь губами к его ключице. Он выдыхает сквозь зубы — резко, будто я сделала ему больно.
— Тише, — хрипит. — Вер. Я сейчас за себя не ручаюсь.
— Свет не гаси, — выдыхаю ему в губы.
— И не думал.
Ведёт меня спиной — не пойму куда, целуя, расстёгивая. Пальто давно на полу. Блузка — пуговица за пуговицей, и каждая будто ещё кирпич из той стены, что я годами клала между нами. Юбка. Он не спешит и спешит одновременно — руки везде, губы везде, и я уже не разбираю, где кончаюсь я и начинается этот жар.
Останавливается. Отстраняется на ладонь. Смотрит.
И вот от этого взгляда мне страшнее всего остального.
И мы — глаза в глаза. При свете. Без трёх лет между нами.
Это страшнее темноты. В темноте можно соврать себе: чужие руки, чужие губы, случайный мужчина, утром забуду. При свете врать некому. Это он. Тот самый. Который сломал. Которого я поклялась не прощать. И к которому приехала сама, на своих ногах, и сама расстегнулась, и стою теперь перед ним почти раздетая — и не закрываюсь.