Он смотрит. Долго. Не на тело даже — в меня. И тихо, хрипло:
— Я тебя такой три года во сне видел. И каждый раз просыпался в пустой квартире.
Лучше б молчал.
Потому что от этих слов внутри обрывается то последнее, что ещё держало оборону.
Он опускается.
Медленно. Целует шею, ключицу, грудь — задерживается, и я слышу собственный всхлип, чужой, незнакомый. Ниже — рёбра, живот. Находит губами родинку на боку, ту, что я и сама давно забыла, а он помнит. Ведёт по ней языком, как по метке.
И опускается на колени.
Мужчина, перед которым на работе встают, когда он входит в переговорную. На коленях. Передо мной. И смотрит снизу вверх — не покорно. Жадно.
Я держусь за его плечи, потому что ноги уже не держат.
Он целует внутреннюю сторону бедра. Выше. Ещё. И когда его рот находит меня — там, языком по влажным складкам, по набухшему клитору, — я слышу свой голос. Рваный, высокий, не мой. И зажимаю рот ладонью. Я теку. Теку ему на пальцы, на язык.
Нельзя.
Нельзя его так хотеть. Нельзя, чтоб он слышал, видел, чувствовал, как сильно, как давно, как безнадёжно...
— Не зажимай. — Он отрывается на секунду. Голос — ниже некуда. — Хочу тебя слышать. Не отнимай этого.
И молчать я больше не могу.
Он не торопится. Не как «сделать дело», а будто у него вся ночь, вся жизнь, будто всю эту жизнь готовился именно к этому и теперь не пропустит ни секунды. Губы, язык, и где-то на самой грани — то ли стон, то ли его имя в моих губах, то ли моё в его. Я уже не разбираю.
Стена рушится вся. Разом. До основания.
И в тот миг, когда меня выгибает, когда я кончаю под его губами, я цепляюсь за его плечи, за волосы, за что попало, лишь бы не разлететься на куски, — на самом пике, сквозь весь этот белый огонь приходит мысль, которой я три года не давала ходу.
Я не разлюбила.
Не «тело». Не «химия». Не «накатило».
Я. Не. Разлюбила.
Три года я считала, что вытравила его калёным железом. До пепла. А он всё это время был — вот тут, целый, живой. Ждал. И сейчас, разваливаясь у него под руками, под губами, при свете, с открытыми глазами, — я больше не могу этого не знать.
Он поднимается с колен. Подхватывает меня — легко, будто я ничего не вешу, — и я обхватываю его ногами, руками, цепляюсь, как за единственное, что держит на плаву.
Кровать. Прохладная простыня под спиной. Он надо мной — весь, тяжёлый, горячий, накрывает так, что я тону. Кожа к коже, впервые и от этого жара темнеет в глазах. Под ладонями — каждая мышца, натянутая, твёрдая; щетина колет мне шею, его сердце колотится прямо в моё. Он везде. Им можно задохнуться. Я и задыхаюсь.