И приехала.
Можно ещё уехать. Завести, сдать назад и завтра сухое «здравствуйте, Артём Игоревич» через стол, узел под горло, дистанция. Никто никогда. Я так умею. Я три года только это и умею.
Удобная обувь. В ней ног не сотрёшь.
Считаю до десяти. Не выйду на десять — уеду. И это будет правильно. По-взрослому, по-умному.
Один.
Два.
Когда-то у нас был дом у воды. На словах, в темноте — большой, светлый, с верандой, и трое детей, и я фальшиво пою по утрам, а он не морщится, а смеётся.
Три.
Четыре.
Мы клали его по кирпичу, лёжа в обнимку, как настоящий. А потом он спалил его дотла. Раньше, чем хоть один кирпич лёг по правде.
Пять.
И вот сижу под его подъездом, чтоб подняться к тому, кто сжёг мой дом.
Дура.
Девять.
Десять.
Выхожу.
В лифте — стальная стенка, та же, что в офисе. В ней отражается высокая прямая женщина. Волосы распущены ещё в машине, пальто нараспашку. Не «В.С.». Просто Вера, что в десять вечера едет к мужчине, поклявшись его не прощать.
Не прощу.
Повторяю это, как считают овец. Как молятся. Как врут себе.
Шестой этаж. Его дверь. Под рёбрами обрывается, когда поднимаю руку к звонку.
Не звоню.
Стою. Слушаю сердце — частит, дрянь.
И всё-таки жму.
Шаги. Замок. Дверь.
Он. Домашний — серая футболка, босиком, без всей дневной сбруи. И лицо то, которого на работе не видит никто. Открыл и забыл закрыться.
— Вера?
И тут, на пороге, в голове встаёт его же фраза. Та, из кабинета. «Когда придёшь и в лицо скажешь: я тебя хочу, и это не слабость, и я за это отвечаю. Вот тогда».
Гад. Заранее всё расставил. Будто знал, что приду. Что придётся вслух признать.
— Я не прощать пришла, — говорю с порога. Сразу. Чтоб не было лазейки — ни ему, ни себе. — Чтоб ты не подумал.
— Знаю. — Отступает в сторону. — Заходи.
Квартира чистая до звона. Серое, чёрное, ни одной лишней вещи. Бункер. Человек, который сам себя выскоблил начисто и теперь боится насорить.
Ни одной фотографии. Ни одной кривой вазы. Ничего живого.
И медленно доходит: он и сам такой же. Содрал по живому всё, что было перекошено, до голых стен. Я-то думала — он эти три года жил в своё удовольствие. А он, похоже, жил вот в этом. В холодном бункере, где боли не за что зацепиться.
— Воды? — спрашивает.
— Воды.
Идёт на кухню. Достаёт бутылку. Без газа. Не спросил какую — просто без газа.
И эта дурацкая бутылка бьёт сильнее всего, что он мог бы сказать. Слова дёшевы — словами кто угодно. А помнить через три года, что женщина, которую ты выкинул из жизни, не пьёт воду с газом, — это не словами. Это чем-то другим, чему я названия пока не подобрала.
Ставит на стол. Между нами два шага и три года.