Как отпустил тем утром — «езжай, я не держу». Я решила — благородство. А это крючок, самый тонкий из всех: отпусти и сама прибежит. Прибежала. На задних лапках.
Нежность, «смотри на меня», медленно. Он же сам признался — старый Артём нежным не был. Вот и выучился. Под меня. По нотам.
Каждый кирпич, который я с таким облегчением вынимала из стены, думая, что это он мне помогает, он сам и расшатывал. По одному. Не торопясь. Профессионал.
И вот тут меня накрывает уже не злостью. Ужасом.
Потому что я. Не. Знаю.
Смотрю на фото, на подпись, на эту перекрашенную неделю и не могу понять, где правда. То ли он чудовище, разыгравшее меня втёмную. То ли фото — постанова, подпись — брехня, а он чист как стёклышко. И я не могу выбрать. Не могу прочитать. Нечем.
Прибор сломан. Тот, которым человек отличает правду от вранья. Он мне его три года назад и расколошматил, а теперь, когда он нужнее воздуха, я шарю по карманам, а его нет. Смотрю на снимок и не знаю, верить ли собственным глазам. Знаю одно: один раз я уже поверила — глазам, логу, ему — и, может статься, снова села в лужу. Как профессионалка.
Телефон дёргается. Он.
«Вер. Надо поговорить. Срочно. Это важно. Не делай выводов, пока не поговорим».
И меня переворачивает.
«Не делай выводов».
Не «прости». Не «это подстава, вот как было на самом деле». А «не делай выводов».
Перевожу с его на человеческий: не верь тому, что видишь. Глазам не верь. Погоди, я подъеду и объясню, что тебе показалось, что ты не так поняла, что опять накрутила себе.
«Тебе кажется».
Оно. Слово в слово, только буквы другие. Та же песня, что три года назад: «не гони, ты не так поняла, дай объясню».
И вот те же ноты. Поймали с поличным и сразу: «не делай выводов».
И знаете, что самое весёлое? Я ведь и вправду не отличу. Это чудовище заметает следы или честный мужик, которого подставили, и он рвётся объяснить? Оба напишут одно и то же. Буква в букву. «Не делай выводов». И гад, и невиновный.
А отличить — нечем. Спасибо. Научил.
И тогда во мне встаёт стена.
Та самая. Которую я на кухне звала-звала, а она соскальзывала, как с мокрого стекла. Вот теперь — пожалуйста. Мгновенно, во весь рост, гладкая, холодная, родная до слёз.
И, прости господи, мне делается легче.
Потому что за стеной не больно. За стеной я три года отжила и не сдохла. Холодно, мертво, скучно, но зато никто не лезет. И я ныряю обратно, как в знакомую прорубь: задохнулась — зато дома.
Успеваю к её подъезду за двадцать минут. Рекорд. По встречке, на красный, чудом никого не положил.
И поздно.
Жму домофон. Гудки. Сброс.