Наташа молчит. Крутит бокал.
— А с тем, значит, — говорит наконец, — сердце в пятки.
Я не отвечаю. Это и есть ответ.
— Вера. — Она ставит бокал. Смотрит прямо. — Я тебе скажу кое что, но ты только не злись на меня. Иногда «сердце в пятки» — это не любовь. Это просто старая рана ноет. Привычка к боли. Ты три года жила на адреналине с ним — то взлёт, то пропасть. И тело это запомнило как «любовь». А спокойное, тёплое теперь тебе теперь кажется пресным. Не потому что оно плохое. А потому что ты на здоровое уже разучилась нормально реагировать.
Я смотрю на неё и впервые за вечер мне нечего возразить. Совсем.
Потому что она права. Может быть, права. И это страшнее всего, что было сегодня.
— Что мне делать, — спрашиваю шёпотом.
— Не решать сегодня ничего. — Наташа обнимает меня, прижимает мою голову к плечу, как в общаге сто лет назад. — Сегодня допей чай, выспись, не реви. А дальше просто живи. Работай. Не беги к тому, но и не казни себя за каждое ёканье. Ты не обязана быть железной, Вер. Ты обязана быть честной с собой. И всё.
— А Дима?
Она отстраняется. Смотрит строго.
— А вот Диму не трогай. — говорит жёстко. — Не используй его как щит. Это единственное по-настоящему подлое, что ты сейчас можешь сделать. Парень ни в чём не виноват. Или ты с ним по-честному или отпусти. Но не прикрывайся им. Поняла?
Я молча киваю.
Потому что днём я уже почти прикрылась. Помахала Диме у двери нарочно, чтоб тот, в стекле, видел. И Наташа будто через весь город это разглядела.
Среда. И с самого утра во мне что-то не так.
Захожу и первое, что вижу сквозь стекло: Дима у её стола. Опять. Кофе уже принёс, теперь просто стоит. Болтает. Она слушает.
И смеётся.
Тихо, краешком, но смеётся. С ним.
Внутри поднимается муть. Тёмная, вязкая. Я её знаю — три года назад она во мне жила постоянно, и я с ней наделал такого, что до сих пор расхлёбываю.
Сажусь за стол. Кладу ладони на столешницу. Дышу.
Спокойно, Морозов. Это просто кофе. Просто пацан. Просто смех.
Хрена с два «просто».
Я смотрю на этого Диму через стекло и раскладываю его по косточкам. Холодно. По-инженерски. Так мне легче, когда раскладываю, а не чувствую.
Высокий. Шире меня в плечах — моложе, спортзал, всё такое. Морда открытая, честная. Из тех, кому женщины верят сразу, без проверки.
Носит ей кофе. Без молока, две ложки. Знает, как она любит.
Знает.
И вот это, что какой-то щенок из логистики знает, как она пьёт кофе, — поднимает во мне такое, что я под столом сжимаю кулак до хруста.
Я три года не знал, как она теперь пьёт кофе. Изменилось что-то за это время или нет. А он — знает. Каждое утро. С первой её недели здесь.