Голову сносит окончательно.
Зверь во мне больше не на поводке. Поводок лопнул где-то на этом её вздохе. Я хочу её всю. Целиком. Здесь, сейчас, в этой темноте, на этой тесной кровати. Хочу так, что в висках стучит, что дышать нечем, что три года голода поднимаются разом и заливают глаза.
Моя.
Наконец-то — моя.
Добавляю второй палец — они скользят легко, в естественной влаге. Начинаю двигаться: сначала неторопливо, растягивая момент, потом — чуть быстрее, задавая ритм. Большой палец касается клитора — кружит вокруг, слегка надавливает, то усиливая, то ослабляя давление.
Я просыпаюсь от серого рассвета в окне.
Секунду не понимаю, где я. Чужой потолок. Чужая кровать. Тепло сбоку.
Его рука.
У меня на талии. Тяжёлая, тёплая. И я лежу почти у его плеча, и волосы мои рассыпаны, и узла давно нет.
И всё возвращается разом.
Темнота. Его губы на моей шее. Его рука под майкой. То, как он коснулся и я выгнулась навстречу, и застонала, и поплыла вся, без остатка. То, как он повёл рукой ниже. И как я была, вот настолько, близко к тому, чтоб не остановить.
И как я остановила. И как он послушался. С первого слова. Хотя по нему было видно — по дыханию, по тому, как дрожала рука, чего ему это стоило.
Ужас накрывает ледяной волной. От макушки до пят.
Что я наделала.
Я осторожно снимаю с себя его руку.
Он спит. Впервые вижу его спящим за три года и лицо у него во сне молодое, беззащитное, без всей этой дневной жёсткости. Без брони, которая, оказывается, есть и у него.
Я отвожу взгляд.
Нельзя смотреть. От взгляда теплеет. А мне сейчас нельзя теплеть.
Выскальзываю из кровати. Тихо. Собираю волосы в узел — туже, ещё туже, будто можно затянуть обратно и эту ночь.
Иду в ванную. Стою под водой долго. До красноты.
Смываю. Не смывается.
Его ладонь всё ещё чувствую на талии. Его пальцы — на коже, внутри. Мой звук, что он из меня вытащил, всё ещё стоит в ушах.
Он просыпается, когда я уже одета, причёсана, застёгнута под горло. Сижу на застеленной кровати с планшетом, будто и не было ничего.
— Доброе утро, — говорит. Хрипло со сна. И улыбается — той улыбкой, какой не улыбался при мне три года.
— Акт подписываем в девять, — говорю, не поднимая глаз. — Зотов ждёт. Собирайся.
Улыбка медленно гаснет.
Он садится. Смотрит на меня: на узел, на воротник, на всю мою броню, восстановленную с запасом.
— Вер.
— Нам пора, Артём Игоревич.
Молчание.
— Понятно, — говорит наконец. Тихо. Без обиды, скорее устало. — Стена встала обратно.
— Никакой стены. Мы на работе. Был выезд, был объект, едем подписывать акт. — Голос спокойный, я его таким делаю силой. — Ночи не было.