— Была.
— Не было. — Я наконец поднимаю на него глаза. Смотрю прямо, твёрдо. — Слышишь? Не было. Темнота, усталость, три года без мужчины — что угодно. Слабость. Я тебе ещё ночью сказала: если так, то возненавижу себя. Вот. Ненавижу. С утра. Как обещала.
Он молчит. Что-то ходит у него в скулах.
— Ты ночью сказала, что хочешь меня, — говорит. — Это тоже «не было»?
Я отворачиваюсь к окну.
— Хотеть — это химия. Тело. Я тебе и это объяснила. — Голос садится, я выправляю. — Ничего не значит. Ни к чему не обязывает. Собирайся.
И вот тут он делает то, чего я не жду.
Не спорит. Не напоминает, как я выгибалась ему навстречу. Не тычет меня носом в то, как я стонала, как сама не могла сказать «уйди».
Он встаёт. Идёт в ванную. Через десять минут выходит — собранный, сухой, рабочий.
— Готов, — говорит. — Поехали подписывать.
И всё.
Он принял мои правила. «Ночи не было» — значит, не было. Без боя.
И это сбивает меня больше любого спора.
Потому что я приготовилась воевать. Я застегнулась под горло, выстроила стену, заготовила «химию» и «слабость» — как щит, как оружие. А воевать не с кем. Он не нападает. Он просто отступил на ту территорию, которую я очертила, и ждёт там.
Опять отдал мне контроль.
Опять граница на мне.
Акт подписываем молча. Зотов весело гудит, не замечая, что между нами лёд гуще вчерашнего ветра. Бумаги, печати, рукопожатия.
Дорога обратно — триста километров.
Я сижу впереди. Смотрю в окно. Он ведёт. Радио молчит, он его не включает. И я благодарна, потому что если зазвучит та песня, я не выдержу.
На сотом километре он всё-таки заговаривает.
— Я не давлю, — говорит, глядя на дорогу. — Хочешь называть это «химией» и «не было» — называй. Я не буду спорить и напоминать.
Я молчу. Жду подвоха. У него всегда подвох.
— Но одно скажу, — продолжает. — И заткнусь. Ночью ты сказала «не так». Что не хочешь на голоде, в темноте, чтоб утром свалить. Я понял. Принял. А теперь ты с утра валишь всё на «слабость» и «химию».
— И что?
— А то, что это не одно и то же. — Косится на меня. — Ночью ты была честная. Сказала «хочу» и сказала «но не так» и то, и другое правда. Я тобой ночью восхищался. А сейчас ты прячешься. Сейчас ты трусишь. Вот и вся разница между ночной Верой и утренней.
— Не тебе судить, где я честная, — отрезаю.
— Не мне, — соглашается. — Тебе. Вот сама с собой и разбирайся.
И замолкает. До самого города молчит.
А я сижу и злюсь.
На него, потому что он опять прав. Потому что видит меня насквозь даже через броню, застёгнутую под горло.
И на себя, потому что он прав, и я это знаю.
Ночью я была честной. Я сказала «хочу» и это была правда. Я сказала «но не так» и это тоже была правда. И я гордилась собой, когда останавливала. Я думала — вот, я сильная, я не поддалась голоду.