И это невыносимо. Лучше б давил, лучше б перешёл черту и она бы оттолкнула, разозлилась, и всё стало бы просто.
А я жду. В темноте.
— Артём, — говорит вместо «молчи». И голос совсем не её. — Зачем ты вернулся? По-настоящему. Не «быть рядом». Зачем?
— Чтоб ты снова пела по утрам, — говорю.
И слышу, как у неё перехватывает дыхание.
Потому что она правда перестала петь. Тогда, из-за меня и не поёт три года — я знаю это, хоть никто мне не докладывал. Знаю, и всё.
— Я больше не пою, — шепчет.
— Знаю. — Голос совсем близко — я встал, подошёл, опустился на корточки у её кровати. Лицо вровень с её лицом в темноте. — Хочу, чтоб запела. Не для меня даже. Просто, чтоб запела опять.
Мы близко. Я чувствую тепло её дыхания. Знакомое до боли.
И стена — та, что она строила три года, кирпич к кирпичу, она не рушится с грохотом.
Просто тихо оседает. Сама.
— Не надо, — шепчет. Слабо. Последняя попытка.
— Скажи «уйди», — шепчу. — И я уйду на свою кровать. Скажи.
Она открывает рот.
И не говорит.
Опять не может. Как в коридоре. Как всегда теперь.
И в этой тишине, в темноте, в метре, который стал нулём, я понимаю — её молчание громче любого слова.
И срываюсь.
Целую.
И всё, что я три года складывал по полкам, что недели держал на поводке то, что в коридоре сам же оборвал, — сносит к чёртовой матери.
Она отвечает.
Сразу. Без «постой». Её ладонь у меня на груди — прохладная, через миг горит. Тянет меня к себе, и я перебираюсь к ней на тесную кровать, и она вся подо мной — тёплая, дрожащая, и пахнет ванилью, той самой, которой не было три года.
— Вер, — выдыхаю в её кожу. — Вер.
— Молчи, — выдыхает она. — Только молчи, пожалуйста.
Я и молчу. Говорю руками. Целую шею, под ухо, ключицу. Она цепляется за мой затлок, прижимает, и с её губ срывается вздох – низкий, тот, что она три года ни одному мужчине не отдавала. Я схожу с ума от этого вздоха.
Веду ладонью вверх, под край пижамной майки, по тёплой коже, к груди. Накрываю. Пальцы обводят контур, слегка сжимают — чувствую, как кожа становится горячей, как сосок напрягается. Она вздрагивает всем телом, выгибается мне навстречу. Большим пальцем веду по соску — медленно, чувствую, как он твердеет под подушечкой, — и звук с её губ становится длиннее, глубже.
Тот, от которого у меня в висках стучит.
Скольжу второй рукой ниже — по животу, по бедру, под резинку.
Она влажная.
Хочет меня. Без всяких моих усилий — хочет. С коридора хочет. Может, с дороги. Палец осторожно скользит внутрь — плавно, почти невесомо. Она вздрагивает, выгибается сильнее, подаётся бёдрами навстречу.