Не лезу, убавляю радио.
— Прости, — говорю. — Занесло. Больше не буду про старое.
И эта моя сдержанность, я вижу, сбивает её сильнее, чем если б я полез. С наглым она знает, что делать. А с тем, кто почувствовал и отступил, — не знает.
Километров двадцать едем молча.
Потом я сворачиваю на заправку.
— Кофе? — спрашиваю. — Без молока. И размяться тебе надо, ты на длинной дороге всегда затекаешь.
Она поворачивается. Смотрит на меня странно.
— Ты и это помнишь?
— Я всё про тебя помню, Вер.
Молчит. Выходит из машины.
Стоим у заправки. Пьём дрянной кофе из автомата. Серое утро, ветер, пусто.
Она кутается в пальто, греет руки о стакан. Смотрит на меня — долго, изучающе.
— Зачем ты так, — говорит вдруг.
— Как?
— Помнишь всё. Кофе, песню, как я в дороге затекаю. — Смотрит в стакан. — Раньше ты будто не замечал. А теперь помнишь каждую мелочь, как будто учил наизусть.
Я молчу.
— Я и учил, — говорю наконец. — Все три года. По кусочку. То, на что не смотрел, пока ты была рядом.
— Почему не смотрел?
— Потому что был самовлюблённой тварью. — Говорю спокойно, без жалости к себе. — Не «дурак», не «не замечал» — это мягкие слова, я их себе запрещаю. Тварь. У меня под боком три года спала женщина, которая знала меня лучше, чем я сам, варила мне кофе, пела фальшиво по утрам, а я смотрел сквозь неё. На свои страхи смотрел. На свою пустоту. На что угодно, кроме тебя.
Она замирает со стаканом у рта.
— Я тебя не разглядел, пока ты была моей, — продолжаю. — Понадобилось тебя проебать, чтоб начать учить наизусть. Знаешь, как это называется? Не любовь. Любовь смотрит, пока человек рядом. А я начал смотреть, когда смотреть стало не на кого. Это не романтика, Вер. Это мой личный позор, который я три года разгребал.
Молчит. Смотрит на меня как-то по-другому.
— Поехали, — говорит тихо. — Опоздаем к Зотову.
Дальше дорога идёт легче.
Не то чтоб мы болтаем — нет, но лёд тоньше. Радио играет тихо, она иногда роняет что-то по работе, я отвечаю. Обычные двое в машине. Будто и не было трёх лет.
И мне от этого — хорошо и страшно одновременно.
Хорошо, потому что вот она, рядом, живая, смеялась полчаса назад.
Страшно, потому что я знаю, куда это катится. Двое суток. Один объект. И гостиница — единственная на весь райцентр.
Я навёл справки. Гостиница одна. И с бронью там, я уже чую, будет весело.
Не подстраивал.
Её Богу!
Объект встречает грязью и ветром.
Зотов — кряжистый мужик, орёт сквозь ветер про сроки, ведёт нас по площадке в касках. Вера в каске и оранжевом жилете поверх строгого пальто — нелепая и до того красивая, что я отворачиваюсь, чтоб не пялиться при подрядчике.