Но кто ж в это поверит. Она — точно не поверит.
Через час она у меня в кабинете. Без стука.
— Это обязательно вдвоём?
— Зотов хочет аналитику вживую. — Не поднимаю глаз от бумаг. Сухо. — А я подписываю акт на месте. Так положено.
— Можно отправить вместо меня…
— Нельзя. — Теперь смотрю. — Аналитика твоя. Объяснять её можешь только ты. Это работа, Вер. Чистая работа, без меня-как-меня.
Она стоит, скрестив руки, не верит.
— Хочешь, я сяду на заднее сиденье и буду молчать всю дорогу, — говорю. — Триста километров тишины. Устроит?
Молчит. Деваться некуда — она же видит, что по делу. Зотов, акт, всё прозрачно.
— Хорошо, — цедит. — Но без… всего. Договорились?
— Договорились.
И я правда собираюсь держать слово. Без всего. Потому что после коридора, после того как я сам отстранился от почти-поцелуя, между нами что-то сдвинулось. Хрупкое. Дёрни и сломается.
Нельзя дёргать.
Вторник. Семь утра. Я подаю машину к её подъезду.
Она выходит и садится вперёд.
Нарочно. Я вижу. Если сядет на заднее — это будет выглядеть, будто боится. А она не боится. Она ведущий аналитик в командировке, и точка.
Упрямая.
Моя.
— Доброе утро, — говорю.
— Поехали, — отвечает.
Триста километров. Трасса, поля, серое небо.
Первый час мы молчим. Я веду, она смотрит в окно. Между нами рабочая тишина, плотная, неудобная. Я держу слово — ни слова лишнего.
Но через час не выдерживаю и включаю радио. Просто чтоб разбить это молчание.
И там старая песня, та самая, что играла в этой же машине сто лет назад, когда мы ехали к морю в первое лето. Она тогда орала её во всё горло, перевирая каждую ноту, а я ржал и подпевал нарочно ещё хуже.
Узнаю с первых аккордов. И тянусь переключить — рефлекс, защита.
— Не надо, — говорит она. — Пусть.
Замираю. Рука на кнопке.
— Точно?
— Пусть играет.
Убираю руку.
Песня играет. Мы молчим. Но это уже другое молчание — не ледяное. Наполненное чем-то.
— Помнишь, ты подпевала, — говорю тихо, не поворачиваясь. — Мимо всех нот.
— Я нормально пела.
— Ты пела кошмарно, Вер. — Уголок рта ползёт вверх сам. — Стабильно мимо всех нот. Особенно на припеве — вот тут ты всегда уходила в другую тональность. Каждый раз. Как по расписанию.
— Неправда!
— Чистая правда. — И я напеваю припев нарочно криво, изображая её, так фальшиво, что это даже не похоже на пение.
И она смеётся.
По-настоящему. Громко. Запрокинув голову.
Впервые при мне за три года.
И этот смех — я три года за него что угодно отдал бы. За этот живой, громкий, без смех.
Она ловит себя. Захлопывает рот ладонью. Отворачивается к окну.
Поздно, Вер. Я уже услышал.
Чувствую, что она замкнулась, что испугалась собственного смеха.