«Я что вижу, то и говорю. Ты сама знаешь».
И в этом вся соль. Потому что Диме я верю. Не потому что он за Артёма, он как раз против. А потому что Дима — единственный мужик за всю мою жизнь, который ни разу, ни единого раза мня не обманул.
А потом пришёл дым. И я в дыму перестала видеть и решила, что слепая.
— Вер? — Дима смотрит обеспокоенно. — Ты чего?
А я сижу и понимаю, что у меня трясутся руки.
Потому что доску сорвало. Дверь — настежь. И в неё хлынуло всё, что я туда месяц не пускала.
Его не было с Кристиной. Точнее была встреча, та самая, на фото, но не та, что мне впарили. Он искал, кто меня слил. Ради меня. Его сфотографировали и подсунули мне картинку с подписью, чтоб я сделала именно то, что сделала.
Десять дней я живу с правдой и не знаю, куда её девать.
Дима как в воду глядел.
Потому что одно дело понять головой: тебя подставили, он не предавал, ты захлопнула дверь на живом человеке. И совсем другое что-то с этим сделать. Между «я поняла» и «я пошла к нему» лежит пропасть шириной в мой стыд. А стыд у меня, как выяснилось, безразмерный.
Десять дней я знаю правду и не пускаю её внутрь до конца, держу на пороге: так, краем, чтоб не обожгло. Приказ о реабилитации лежит в столе. Я в нём чиста, официально, за подписями. А я будто и не я там, а какая-то другая, которой повезло.
Не пою, конечно. Но и тишину держать стало труднее. Тишина теперь не пустая — в ней кто-то ходит и укоризненно молчит.
Он приходит в начале одиннадцатого. Без звонка.
Я знаю, что это он, ещё до глазка. По тому, как стучат — два раза, костяшкой, размеренно. Не Наташа — та трезвонит до инфаркта. Не Дима — тот пишет заранее.
Он.
Стою у двери. Не открываю.
За десять дней я в этом поднаторела.
— Вер, открой. — Голос спокойный, усталый, без нажима. — Я не уговаривать пришёл. Я на пять минут. Положу бумаги и уйду. Дальше сама.
Открываю. Сама не знаю зачем. Рука открыла раньше, чем голова подумала, предательница.
Он на пороге осунувшийся, серый, в той же куртке, что и на работе, будто не спал все эти недели и брился наугад. В руке папка.
Кладёт её на тумбу в прихожей. Не переступает порог дальше, чем на шаг. Стоит, как курьер, которому не дали чаевых и не пустили в дом.
— Имя твоё уже отмыли, — говорит. — Официально, бумагой. Приказ, наверное, видела. Это не я тебе принёс — это компания, безопасность, заказчик. Чтоб без меня. Чтоб ты не думала, что опять мои фокусы.
Молчу. Видела. В столе лежит.
— А это, — кивает на папку, — остальное. Личное. Чего в приказ не впишешь. Кто, зачем, с какого года и за какие деньги. И про ту фотографию тоже. Всё. С датами, с перепиской, с бумагами. Не мои слова — документы. Голосом ты мне больше не поверишь, и правильно сделаешь, я сам себя бы на твоём месте не слушал. Поэтому принёс бумаги. Хочешь прочитай. Хочешь порви не глядя. Твоё право.