Я отворачиваюсь к окну. Сжимаю кулаки на коленях.
— Извини, — говорю. — Не буду.
Остаток пути мы молчим. Оба на пределе. Воздух в салоне можно резать ножом.
У подъезда он глушит двигатель.
Мы сидим. Не двигаемся. Оба знаем, если кто-то сейчас повернётся первым, всё полетит к чёрту.
— Спасибо, что довёз, — говорю. Сухо. С усилием.
— Не за что.
Я берусь за ручку двери.
— Вер.
Оборачиваюсь. И зря, потому что он смотрит, и в этом взгляде всё, что мы оба весь вечер держали.
— Иди, — говорит он хрипло. — Иди домой. Пока я обещание держу.
И я понимаю, он опять меня спасает. От меня самой. Опять граница на нём, не на мне.
Я выхожу. Почти выбегаю. Захожу в подъезд, не оборачиваясь.
В квартире прислоняюсь к двери. Сердце колотится.
Я думаю о Диме, которого не отпускаю, держу как якорь, и это подло.
Я думаю об Артёме, к которому тянет так, что границу держит уже он один.
И понимаю, что долго я так не протяну.
Между тёплым якорем, который я не имею права держать, и пожаром, в который боюсь шагнуть, — я разрываюсь пополам.
И что-то скоро треснет.
Или Дима. Или я. Или то расстояние, которое держит он один — на белеющих костяшках, на «иди, пока я обещание держу».
Она приходит в четверг. Вечером. Сама.
Этаж пустой — все свалили час назад. Доделываю отчёт, и вдруг — стук. Тихий. И она в дверях.
Не «В.С.». Узел распущен, волосы по плечам. И в глазах — не стена.
Решимость.
— Закрой дверь, — говорю.
Закрывает. Изнутри. Поворачивает ключ.
И этот щелчок замка бьёт куда-то под рёбра.
— Я всю неделю об этом думала, — говорит. Голос спокойный, и видно, чего ей этот спокойный голос стоит. — Я пришла сама. Один раз. Как ты хотел.
— Вер…
— Дай договорить. — Шаг в кабинет. — Это не прощение. Я тебя не простила. Завтра я снова «В.С.», и никакого «давай попробуем» не будет. И я не отказала Диме — он рядом, и я не знаю, что с этим делать. Не строй на меня никаких планов. Это ничего не значит. Просто я устала врать себе, что не хочу тебя. Хочу. Вот. Пришла.
Встаю из-за стола.
Три года.
Недели на разорванном поводке. Под лампой не взял. В коридоре оборвал сам. В гостинице остановился, когда она была уже моя, дышала мне в шею. В машине грыз руль до крошки.
А теперь она пришла. Сама. Заперла дверь на ключ. Стоит, подбородок вверх, и, по сути, говорит: бери.
Зверь встаёт на дыбы. Орёт во всю глотку: вот же она, дурак. Сама. Заперто. Этаж пустой. Чего ты ждёшь — три года скулил, теперь морду воротишь? Бери. Заслужил.
Иду к ней.
Расплетаю последнее, что от неё осталось. Воротник. Пуговицу. Ещё одну. Руки трясутся, мать твою, как у пацана. Тридцать четыре, а трясутся. Потому что это она. Та, ради которой я три года рыл землю носом.