— Только одно скажу, — говорит. Серьёзно. — Раз уж романа у нас не вышло — скажу как друг. По-честному.
— Говори.
— Этот твой. — Он смотрит мне в глаза. — Он один раз тебя в лёд закатал. Я тебя такой и встретил — замороженной. И вот ты к нему возвращаешься. Я не лезу, твоя жизнь, но, Вер… — Он подбирает слова. — Прежде чем простить — убедись, что прощаешь нового человека. А не старого, который просто научился лучше говорить нужные слова. Это разные вещи. И цена ошибки тут — снова три года в морозилке. Или даже больше.
Я выхожу из кафе одна.
Дима остался — сказал, посидит, кофе допьёт. Я не настаивала. Ему надо побыть одному, я понимаю.
Иду по улице. Холодно.
И внутри — странно.
Не легче, как я думала. И не тяжелее. А… чисто. Будто я наконец убрала из своей жизни то, что лежало не на своём месте и мешало дышать.
Якоря больше нет.
Я отпустила Диму. Закрыла. Честно, прямо, окончательно. И теперь, впервые за три недели, мне некуда выплывать, если пожар спалит.
Нет страховки. Нет тёплого запасного варианта. Нет «нормального Димы», за которого можно спрятаться от того, в стекле.
Есть только я. И он.
И эта голая правда — что между мной и Артёмом больше ничего не стоит, ни Димы, ни брони, ничего, — она и пугает, и… освобождает.
Звоню Милане. Не Наташе — Наташа будет кусать. Милане.
— Я отказала Диме, — говорю. — Окончательно. По-честному.
Пауза. Я слышу, как она затягивается.
— Наконец-то, — говорит. — Я уж думала, ты так и будешь его за собой таскать.
— Это было подло, да?
— Подло, — спокойно соглашается Милана. — Но ты исправила. Прямо сказала «нет» — это уже не подло. Это взросло. Молодец.
— Мил. — Голос у меня садится. — Мне теперь страшно.
— Чего?
— Что я осталась без… без подушки. Понимаешь? Пока был Дима, я могла говорить себе — у меня есть нормальный вариант, я не пропала. А теперь нет варианта. Теперь только он. И если я к нему пойду по-настоящему и он опять…
— Стоп. — Милана не даёт договорить. — Ты сейчас не про Диму грустишь. Ты про то, что отрезала себе путь к отступлению. И теперь придётся решать честно — с ним или нет. Без подстраховки.
— Да.
— Так это хорошо, Вер. — Спокойно, твёрдо. — Подстраховка — это для тех, кто не решил. А ты, кажется, уже решила. Просто боишься себе признаться.
Держу правило и это тяжелее всех трёх лет, вместе взятых.
Не подхожу первым. Не запираю дверей. Не зову в машину. Каждый вечер прохожу мимо её стола, цежу «до завтра, Вера Сергеевна» и иду к лифту с орущим внутри зверем.
А она меняется.
По миллиметру. Но я вижу — глаз пристрелян.
Лёд держит. Блузки под горло, «В.С.», дистанция. Только трещины в этом льду. Ловит мой взгляд на совещаниях и не отводит сразу, как раньше. Тормозит у моего стекла на полсекунды дольше нужного. Один раз, клянусь, нарочно пошла за кофе, когда я стоял у машины. Постояла рядом. Молча. Ушла.