Я замираю. «И три года назад втёмную». Откладываю это в голове на потом — сейчас не до того.
— Кристин, одно слово. Куда смотреть.
Она долго возит салфеткой по столу. Потом — совсем тихо, не поднимая глаз:
— Артём, это не про утечку. Утечка — так, разминка. Прощупать. Главное будет про вас. Про тебя и про неё. Готовят что-то такое, чтоб она тебе перестала верить. Чтоб решила, что ты опять врёшь. Это всё, что знаю. И я тебе этого не говорила.
Встаёт. Уходит. Быстро, не оглядываясь.
Сижу над остывшим кофе.
Значит, я был прав. Метили не в проект. В нас. В её веру. Кто-то, кто очень хорошо знает, где у Веры болит, готовит удар точно туда — в «он опять врёт, а я опять дура, которой кажется».
В мою же старую рану. В ту, что я ей и нанёс.
Кто-то взял моё трёхлетней давности скотство и собирается выстрелить им ещё раз. Моими же руками. Моей же историей.
И только на выходе из кофейни до меня доходит.
Я сижу в кофейне. С Кристиной. Один на один. Голова к голове, разговор на нервах, она чуть не плачет — картинка со стороны та ещё.
И под ложечкой — холод.
Слишком удобно. Слишком легко она согласилась встретиться. Слишком на виду место, хотя я просил тихое. Слишком вовремя у неё развязался язык — ровно настолько, чтоб я задержался подольше.
Меня сюда привели. Я сам пришёл — ножками, добровольно — туда, где меня и хотели снять.
Выхожу. Звоню Вере. Сразу, не откладывая — рассказать самому, опередить, пока не подсунули с чужих рук.
Гудки.
Не берёт.
Ещё раз. Гудки. Сброс.
Пишу: «Вер. Надо поговорить. Срочно. Это важно. Не делай выводов, пока не поговорим».
Доставлено. Прочитано.
Три точки — печатает. Гаснут. Снова. Гаснут.
Тишина.
И эту тишину я знаю. Это тишина закрывающейся двери. Тихо. Без хлопка.
Утро такое хорошее, что меня впору показать специалисту.
На планёрке вдруг понимаю: только что чуть не улыбнулась. Вслух. При свидетелях. «В.С.» сидит на мне криво, как чужое пальто с чужого плеча, того гляди сползёт совсем, а под ним кто? Женщина, которой хочется подмигнуть начальству через стол. Подмигнуть. Начальству. Шесть лет стажа, седьмой этаж, репутация бетонная и подмигнуть, как практикантка. Хорошо, что не пью. А то списала бы на белочку и спала бы спокойно.
В обед иду за вазой.
Не за молоком. Не за чем-нибудь человеческим. За вазой. Кривой, зелёной — кривее не нашлось, уж я постаралась. Для его подоконника. У Веры Сергеевны новое хобби, занесите в карточку: меблировать чужие бункеры.
Несу к машине, прижимаю к груди, как младенца, и улыбаюсь ей, дура дурой. Прохожие, небось, думают — влюблённая. Прохожие, между прочим, не идиоты.