Вера
Я тянусь к нему первой и это, кажется, вообще первое, что я в этой жизни делаю с ним по-настоящему сама.
Просто потому что хочу. Решила. Имею право.
Целую не зло, не отчаянно. Медленно. Как пробуют воду ногой, прежде чем войти: не обожжёт ли. Не обжигает. Тёплая.
Он стоит как вкопанный, будто боится, что шевельнётся и я растаю, передумаю, сбегу.
— Не сломаюсь, — говорю ему в губы. — Хватит со мной как с хрусталём. Я тебе не ваза.
— Ты нежнее вазы, — выдыхает он.
Артём
Она целует меня и во мне сразу вскидывается привычное: перехватить, подмять, прижать к стене, повести. Я так умею. Я всегда так.
И я себя за шкирку. Стоп.
Потому что в кои-то веки веду не я. Ведёт она. Сама пришла, сама тянется, сама целует и, если я сейчас по старой памяти перехвачу руль, я опять заберу у неё то, что только что поклялся отдать.
Так что я стою. Руки держу при себе, хоть они и воют. Пусть ведёт. Пусть делает что хочет, как хочет, сколько хочет. Я ей рубильник отдал, значит, и этот рубильник тоже её. Весь я теперь — её. Делай со мной что задумала, женщина.Я, оказывается, и это умею, кто бы знал.
Она чувствует, что я отпустил вожжи. Я по глазам вижу — чувствует. И что-то в ней от этого вспыхивает.
Вера
Он отпускает.
Я ловлю кожей момент, когда он перестаёт держать, перестаёт рулить, отдаёт мне всё. Стоит передо мной, огромный, тяжёлый, опасный и покорный. Мне.
И от этого во мне поднимается то, чего я в себе и не знала. Власть. Тёплая, спокойная власть над тем, кто три года был сильнее.
Я веду его в спальню. За руку. Он идёт послушно, как никогда в жизни, наверное, ни за кем не шёл. Снимаю с него футболку. Толкаю в грудь, он садится на край кровати. Смотрит на меня снизу вверх, и в глазах у этого зверя мольба. Только бы не передумала.
Я не передумаю.
Опускаюсь перед ним на колени между его разведённых ног, кладу ладони ему на бёдра и смотрю снизу вверх. И вижу, как у него перехватывает дыхание, как ходят желваки.
Артём
Она встаёт передо мной на колени и у меня темнеет в глазах.
От того, что это она. Сама. Решила. Та, которую я три года назад поставил на колени враньём, которую ломал, гнул, топил, — сейчас опускается передо мной по своей воле, глядя в упор, без страха, без брони. Не сломанная. Свободная.
Я хочу сказать не надо, встань. Но она кладёт ладонь мне на грудь, туда, где колотится, и я молчу.
— Тихо, — говорит. — Сегодня я. Ты своё уже наговорил. Теперь моя очередь.
И я сдаюсь. Окончательно, с потрохами. Запускаю пальцы ей в волосы, потому что меня уже ведёт, как пацана.
А она не торопится. Берёт член сначала в ладонь, твёрдо, как в той, прежней, пугливой нашей жизни не смела никогда. Потом наклоняется и её рот, её язык, медленный, выматывающий, и из меня разом уходит весь Морозов. Весь хозяин, весь зверь, всё, чем я привык быть.