— Зачем, — говорю, и голос предательски ползёт. — Не «зачем изменил», это я ещё могу понять, а зачем «кажется»? Зачем меня-то было ломать? Сказал бы «виноват, прости» я б ушла, но ушла целая. А ты сделал так, что считала себя больной. Вот зачем, Артём?
И он отвечает. И вот тут я впервые понимаю про него всё.
Артём
— Затем, что я трус, — говорю. — Самый обыкновенный. Сказать «я виноват, прости» — это отдать тебе всё. Правоту. Власть. Право решать, что с нами дальше. А я не умею отдавать. Я ещё пацаном усвоил намертво: не выпускай рубильник из рук. Сам решай, когда дать, когда отнять. Тогда хоть знаешь заранее, в какую секунду будет больно.
Смотрю на неё. Будь что будет.
— Ты была самое хорошее, что мне дали подержать за всю жизнь. И я так боялся, что отнимут, что вцепился до белых костяшек. А «тебе кажется» — это и был мой способ держать рубильник. Пока ты сомневаешься в себе — ты при мне, ты никуда не денешься, ты управляемая. Я не любить тебя боялся. Я боялся потерять и от страха сделал именно то, отчего и потерял. Сам у себя отнял, лишь бы не отняли у меня. Кругом идиот.
Вера
И всё встаёт на места. Со щелчком.
Три года я не могла понять — зачем. Какой смысл ломать того, кого, божишься, любишь. А смысл вот он: он любил, как умел, с зажатым в кулаке рубильником.
Мы с ним, выходит, два сапога пара. Я заколачиваю двери, чтоб не отняли. Он держит рубильник, чтоб не отняли. Оба до смерти боимся одного: что хорошее заберут. И оба, спасаясь от этого, сами же хорошее и гробим. На опережение. Чтоб не так больно.
Два дурака с одной раной. Только зеркальной.
— Знаешь, что самое смешное? — говорю. — Я тебя сейчас понимаю. До костей. Потому что я это самое и проделала весь последний месяц. Заколотила дверь, тебя за ней оставила на опережение, чтоб ты не успел меня бросить первым. Назначила тебя гадом, лишь бы не рисковать. Я ведь сама доделала твой газлайтинг своими руками. Убедила себя, что мне кажется. Что прибор у меня бракованный. Так что не больно-то мне тебя судить с высоты.
Он вскидывается.
— Не смей. Не равняй.
Артём
— Не равняй, — повторяю, и меня потряхивает. — Я тебя этой ране и научил. Ты месяц назад не сама придумала себе не верить — я в тебя три года назад это вложил, как мину под фундамент. Зотов просто наступил. Не смей брать на себя моё.
Она молчит. Смотрит, а я не могу прочитать. Раньше мог.
— Я не обещаю, что больше никогда не струшу, — говорю. — Врать не буду, и так наврал на три жизни вперёд. Может, ещё сто раз струшу по мелочи, я живой, не икона. Но одно обещаю намертво, и проверяй хоть каждый божий день: я больше никогда не скажу тебе, что тебе кажется. Что придумала. Что не так поняла. Ни-ког-да. Увидела — значит, увидела. Даже если мне поперёк горла, даже если меня этим топит — я подтвержу, что ты видишь верно. Рубильник этот я тебе отдаю. Весь. Насовсем. Вот он. Бери.