Всю дорогу пытаюсь сочинить речь. «Артём, я прочитала папку». «Артём, я всё поняла». Всё фальшивое, всё деревянное, всё как из плохого сериала по второму каналу.
Бросаю. Дима же научил, сам того не зная: что вижу, то и говорю, без репетиций. Приду и скажу, что увижу. Что почувствую. Прибор рабочий — доверюсь прибору. Хоть раз в жизни.
Подъезжаю. Поднимаюсь. Стою перед его дверью — ваза в одной руке, дурацкие ветки в другой, как невеста-самозванка, сбежавшая не пойми откуда.
И вот тут накрывает по-настоящему. То самое, самое страшное, про которое я ещё на кухне знала, что оно будет хуже всего.
Потому что пока я не постучала ещё можно развернуться. Уехать. Оставить как есть. Дожить свой ледниковый период в привычной мерзлоте. Безопасно. Знакомо. Никто не отнимет того, чего нет.
А постучу и всё. И если он скажет «поздно, Вера» мне будет уже совсем некуда. С этим «поздно» я не разойдусь по полочкам, как с Зотовым. Это будет конец совсем.
Рука с вазой дрожит. Ветки шуршат.
Три года я заколачивала эту дверь,а теперь стою перед его дверью, и надо постучать, зная цену.
«Если заколотила я, значит, могу и открыть». Сама же себе и сказала, на кухне. Вот и проверим, не трепло ли ты, Вера Сергеевна.
Стою ещё секунду. Думаю обо всех, кто меня сюда довёл. О Наташе с её лопатой в багажнике. О Милане с её «ты не злишься — значит, боишься поверить, что тебя не кинули». О Диме — тёплом, проигравшем. Я тут стою не одна. За мной — целая толпа тех, кто меня любит и кто, в отличие от меня, ни секунды во мне не сомневался.
Стыдно будет их подвести. Стыднее, чем постучать.
Смешно: всю жизнь боялась чужого суда, а к этой двери меня в итоге привёл он же. Правильный суд, выходит, тоже бывает.
Стучу.
Не два раза костяшкой, размеренно, как он. А как умею — сбивчиво, с лишним стуком, нескладно.
Шаги.
Сердце где-то в горле, колотится так, что ветки ходят ходуном.
Дверь открывается.
Он.
Осунувшийся, в домашнем, небритый, с лицом человека, который тоже не особо спал. Замирает на пороге, будто призрак увидел. Может, и увидел.
Молчим оба. Я с вазой и ветками наперевес, идиотка идиоткой. Он вцепившись в косяк, будто без него упадёт.
Сколько мы так стоим не знаю. Секунды три. Пять. Вечность. Я успеваю рассмотреть всё: щетину, тени под глазами, старую футболку, босые ноги. Он был дома. Никуда не собирался. Просто жил тут, в своём бункере и ждал. Меня ждал. Это видно так ясно, что смотреть стыдно. И ещё одно успеваю: понять, что страшнее всего было зря. Никакого «поздно, Вера» в этом лице нет. В этом лице надежда, которую человек боится спугнуть собственным вдохом.