Она дёргается к двери. Резко. Руки в кулаки, на лице — то самое выражение, с которым уходят, чтоб не вернуться никогда.
— Стой.
Беру за запястье. Не к себе рывком — просто держу. Чтоб не вылетела вот так, на разрыв.
— Не уходи так. Прошу.
И, сам не знаю зачем, тяну обратно. Не в поцелуй. Просто к себе. Обнимаю. Подбородок в её макушку.Ладони на спину — не хватать. Держать.
Она каменеет. Готовая вырваться.
Не вырывается.
— Со мной можно просто молчать, — говорю ей в волосы. Тихо. Её же слова. Давние, из той жизни. — Помнишь? «Со мной не надо быть железным. Со мной можно просто быть».
Замирает совсем.
— Не вспоминай то, — шепчет, но не вырывается. — Не смей.
— Молчу.
И молчу. Просто держу. В пустом кабинете, при горящем свете, посреди раскиданных по полу бумаг — держу женщину, которую только что не взял, хотя три года по ней выл.
Кретин? Тело так и считает. Кроет изнутри на чём свет.
Плевать.
И в какой-то момент слышу — тихо-тихо, почти не разжимая губ, мне в рубашку —полстрочки.
Их той самой. Из машины.
И тут же обрывает себя.
Но я услышал.
Три года она не пела. Я знаю. И вот — полстрочки. У меня под подбородком. В запертом кабинете. После того, как я ей отказал.
Не подаю виду. Ни слова — спугну. Только прижимаю чуть крепче и зажмуриваюсь.
Через минуту она отстраняется. Сама. Собирает волосы. Застёгивает воротник — броню обратно. Но уже ненастоящую. Формальную. Для коридора.
— Это ничего не значит, — говорит у двери. Отпирает замок.
Утром она пишет. Не приходит, а пишет. В рабочий чат, в восемь сорок: «Артём Игоревич, прогноз по второму этапу на согласовании. Жду правок. В.С.»
«В.С.»
Вчера в этом самом кабинете она напевала в моих руках. Полстрочки той песни, фальшиво, как умеет только она.
А сегодня — «В.С.» и «жду правок».
Я смотрю на это сообщение и усмехаюсь в пустой кабинет.
Стена обратно. С запасом. Я знал, что так будет. Я её знаю наизусть.
Она входит в девять. Блузка под горло — сегодня тёмно-синяя. Узел затянут до скрипа. Проходит мимо стекла, не повернув головы.
Чужая.
Полностью чужая — для всех, кто смотрит со стороны.
И только я знаю, что под этой синей блузкой — родинка на ключице, которую я вчера целовал. Что под этим тугим узлом — волосы, которые рассыпались по моим рукам. Что эта ледяная женщина вчера цеплялась за меня ногтями и говорила моё имя так, что у меня до сих пор стоит в ушах.
Две Веры.
И обе настоящие, в том и беда.
Я мог бы сейчас написать ей в ответ что-нибудь — с двойным дном. Намекнуть. Сбить ей этот лёд одной строчкой про вчера. Я знаю, чем её сбить.
Не пишу.
Пишу: «Правки во вложении. По срокам — согласен. А.»