Читаю. Перечитываю.
Вот оно. Чёрным по белому. Я и так знал, а теперь знаю намертво, с доказухой: это подстава. Один кукловод и на слив, и на фото, и на подпись. Веру не приревновали. Веру разыграли. Нас разыграли. Кто-то слепил картинку, чтоб ударить её в самое больное через меня.
Сижу с телефоном в руке посреди ржущего бара и мне впору вскочить и заорать. Я прав! Подстава! Я ни в чём не виноват и докажу!
А радости нет.
Потому что, и вот это второе дно, под первым, это уже неважно.
Какая разница, если поверить мне всё равно некому.
Я могу притащить ей этот номер, кошелёк, нарисовать схему на стене со стрелочками. И что? Она глянет и скажет: «Очень убедительно, Артём Игоревич. Прямо как лог в прошлый раз. Тоже вы принесли. Тоже всё сходилось». И будет права. Потому что любое моё доказательство для неё — фокус. «Не делай выводов».
Я сломал ей прибор, которым принимают доказательства. И теперь могу хоть истину на блюде нести — она у меня её из рук не возьмёт. Не потому что дура. Потому что я её сам научил у меня из рук не брать.
Вот оно. Полное дно. Я нашёл правду, а она ни хера не стоит.
Девчонка кладёт ладонь мне на колено. Тёплую.
Снимаю. Аккуратно. Встаю.
— Ты куда? — Лёха. — Только сели!
— Домой.
— Да на тебе лица нет! Расслабься, вон какая краля, забудь ты эту свою…
— Лёх. — Смотрю на него. — Я её не забуду. Три года пытался и не вышло. Не трать на меня вечер.
Выхожу. Холодрыга, ноябрь, ветер в морду и хорошо, трезвит.
Стою на крыльце бара. За спиной гогот и бит, в кармане телефон с доказательством, которое некому всучить.
Дни идут одинаковые, под копирку. Подъём, турка, лёд, «Южный», «через Логинову», дом, темнота, подъём, турка...
Я в полном порядке. Я это, кажется, уже говорила. Я так хорошо в порядке, что сама бы себе позавидовала, будь во мне кому завидовать.
Не пою. По утрам на кухне тихо, как в морге после закрытия. Я даже привыкла. Почти. Только иногда рука сама тянется сделать музыку погромче в машине — заткнуть ту тишину, где раньше был мой собственный фальшивый голос. Глушу музыку. Тишину лучше держать честную.
На работе цирк одного актёра. Я хожу мимо стеклянного кабинета, не поворачивая головы. Вообще. Настолько «не поворачивая», что к вечеру ноет шея: держать голову прямо восемь часов кряду — это, оказывается, спорт. Логинова носит бумаги туда-сюда, как парламентёр через линию фронта, и смотрит на меня с жалостью, которую я ей запретила. Девочки в отделе притихли: при мне не сплетничают, чай не предлагают.
Я идеальный сотрудник. Робот в блузке. Мечта работодателя. Жаль только, в техпаспорте не прописано, что этот робот делает по ночам. А по ночам он лежит и слушает тишину.