Вазу из бардачка так и не убрала. Милана велела, а я назло не убрала. И не выбросила. Вожу. Иногда на светофоре открываю бардачок, смотрю на свёрток в тряпке и закрываю обратно. Ритуал идиотки.
Слова Миланы лежат там же, рядом с вазой, заколоченные. «Ты не злишься — значит, боишься поверить, что тебя не кинули». Я их не трогаю. Тронешь — поедет.
В среду приходит сообщение от Димы.
«Привет. Какая-то ты не такая в последнее время. Может, кофе? Без всякого. Просто по-человечески».
И я, неожиданно для себя, отвечаю: «Давай».
Потому что Дима — это безопасно. С Димой ничего не горит, не рушится, не подставляет, не присылает фотографий. Тёплая стена, об которую не обожжёшься, потому что она и не обжигает. Никогда не обжигала. В том и была беда. И в том сейчас и спасение.
Кофейня. Дима с лицом человека, которому можно сдать на хранение кошелёк, кота и тайну — и всё вернут в целости. Встаёт, неуклюже обнимает, заказывает мне капучино, не спросив.
— Ты как вообще? — спрашиваю первой. Чтоб не про меня.
— Да отхожу потихоньку. — Усмехается без яда. — Не буду врать, ты мне сердце-то подраспотрошила. Но я мужик крепкий, отрастёт. Вон, на свидание недавно сходил — так, ничего серьёзного, но хоть из дома выполз. Дышу.
И мне ни капли не обидно это слышать — наоборот, тепло разливается. Слава богу. Хороший же мужик. Пусть будет счастлив. Заслужил кого-нибудь, кто не будет с ним зевать.
— Рада за тебя, Дим. Правда рада.
— А ты, Вер, — говорит он вдруг. Без перехода. — ты вообще никакая. Я тебя знаю, Вер. Ты ешь хоть?
— Ем. — Вру. Кофе тоже еда, если с сахаром.
Он качает головой. Не давит. Дима никогда не давит — в этом его сила, которой я так и не научилась.
— Вер, ты врать не умеешь. — Смотрит. — Тебе плохо.
Не вопрос. Просто кладёт на стол, как сахар.
— Дим, я не хочу…
— И не надо, — перебивает мягко. — Я не за исповедью. Увидел, что тебе плохо, и не смог пройти мимо вот и всё. Сиди, пей кофе, молчи сколько влезет. Я посижу рядом. Иногда человеку только и надо, чтоб рядом посидели и не лезли в душу с фонариком.
И я сижу. Пью капучино. Молчу. И понемногу отпускает.
Потому что с Димой всегда было одно, чего я тогда не ценила, а теперь готова в ноги поклониться. При нём я всегда точно знала, что происходит. Никаких «а что он имел в виду», никаких ночных расшифровок одной брошенной фразы, никакого «мне показалось или он правда…». Что Дима думал, то и говорил, прямым текстом, хоть стенографируй.
Я с ним ни разу, ни единого раза, не усомнилась, что верно вижу мир. Потому что он мне мир не перекрашивал.