Держу один стакан весь вечер. Не напиваюсь — пробовал на той неделе, не берёт; только башка наутро чугунная, а дыра внутри та же. Сижу на самой грани: ещё стакан и поплыву. Не наливаю второй. Какой-то остаток то ли гордости, то ли дури держит трезвым: не дам себе сбежать даже в это.
Девчонка пересаживается ближе. Пахнет чем-то сладким, молодым. Что-то говорит про музыку, про то, что меня тут раньше не видела, смеётся в нужных местах. Профессионально почти. И заходит с прямого:
— А ты чего такой красивый и такой грустный??
Старый я бы выдал что-нибудь. Дежурное, чтоб через час уже сверху. А я смотрю на неё и слышу свой голос:
— Любимую потерял.
— Ой… вдовец?
— Хуже. Живая. Просто не моя больше.
Она не находит, что ответить. Правильно. Тут и отвечать нечего.
Потому что вижу я не её.
Вижу, как другая фальшиво поёт у меня на кухне. Как держит моё лицо в ладонях и говорит «вижу тебя». Как везла, дура, вазу — я ж потом узнал: купила мне вазу на подоконник в тот самый день и, говорят, пристегнула её ремнём. Идиотка моя ненаглядная.
Эта, напротив, в сто раз доступнее. И в миллион раз пустее. Стакан без дна: лей не лей.
И вот тут до меня и доходит на этом сраном диванчике, под этот сраный бит.
Мне некуда идти.
Старую жизнь я просрал сам — не могу больше так. Не лезет. Вот она, на блюде: молодая, тёплая, согласная. а во мне ни искры. Я перерос гадюшник. Три года по живому выскабливал из себя хищника, чтоб дорасти до неё. Дорос.
А новой жизни нет. Дверь заколочена. «Через Логинову». Блок.
И стою я, выходит, между. Для старой жизни уже мёртвый. Для новой недопущенный.
Бомж.
Ни там ни здесь. Выскоблил себя под одну-единственную бабу и остался с пустыми руками и выскобленной душой.
Вот оно, дно, Морозов. Не пьяные сопли. А вот это, трезвое: ты стал хорошим и опоздал. Никому твоё хорошее даром не нужно. Поезд ушёл, а ты на перроне, весь из себя исправившийся, с букетом.
И самое поганое — я ведь сам её и отпустил. Опять. По привычке.
Как с тем великом в детстве: отнимут — ну и ладно, чего цепляться. Когда фото всплыло, надо было драться — ломиться, орать, доказывать, на колени, под дверь, как угодно. А я что? Загордился и заткнулся. Сложил лапки. Отдал без боя, потому что у нас в роду так заведено: хорошее всё равно отберут, так лучше сам отдай, не позорься.
Отдал. Молодец. По-семейному.
Телефон жужжит. Безопасник. Я его месяц гонял по той подставе — рыл, как не в себя.
«Пробили номер, с которого ей слали фото. Симка левая, на подставное лицо. Но оплачена с того же кошелька, что и прокси из лога. Связь железная. Слив и фото — одна рука, один заказчик. Готово. Подробности при встрече».