Раньше, три года назад, я бы не встал. Раньше я бы дал ей отбиваться самой, а сам бы думал, как это использовать.
Теперь встал.
И она это заметила.
После совещания она ловит меня в коридоре. Сама.
— Зачем ты это сделал, — говорит тихо. — С Геннадием Павловичем.
— Потому что ты была права, а он искал стрелочника.
— Я бы и сама отбилась.
— Знаю. — Смотрю на неё. — Ты сильная, Вер. Сама бы отбилась. Я встал не потому, что ты слабая. А потому, что мне противно смотреть, как сильную женщину делают мишенью при всех. Это нечестно. Вот и всё. Никакого второго дна.
Она молчит. Изучает меня.
Ищет подвох. Знает мою манеру — выкручивать всё себе на пользу. Ждёт, что я сейчас приплету вчерашнее. Намекну. Потребую что-то взамен.
Я не приплетаю.
— Хороший прогноз был, — говорю просто. — Иди работай.
И ухожу первым.
Оставляю её в коридоре с заготовленной настороженностью, которой не в кого выстрелить. Опять.
Вечером она задерживается. Я тоже.
Этаж пустеет. И я чувствую — она ждёт. Косится на моё стекло. Готовится то ли к тому, что я подойду, то ли к тому, чтоб подойти самой.
Зверь во мне поднимает голову. Шепчет: иди. Она ждёт. Запри дверь. Закрепляй вчерашнее.
Я не иду.
Гашу свет в кабинете. Беру пиджак. Прохожу мимо её стола близко, на расстоянии вытянутой руки.
— До завтра, Вера Сергеевна, — говорю. Сухо. Рабочим тоном.
И иду к лифту.
Не оборачиваясь.
Хотя каждая клетка орёт благим матом — обернись, она смотрит, иди обратно.
Я захожу в лифт. Двери закрываются. И только тут, в зеркале, вижу своё лицо и оно у меня не спокойное ни хера. Оно у меня как у человека, который только что сам, добровольно, прошёл мимо того, чего хочет больше всего на свете.
Потому что я знаю, если сегодня подойду, будет постель. Легко.
Я понимаю, что больше так нельзя, в четверг утром.
Дима приносит мне кофе, впервые за недели снова приносит. Без молока, две ложки. Ставит на стол, садится на край, улыбается своей открытой улыбкой.
И эта улыбка меня добивает.
Потому что он несёт мне кофе и сияет, а я три недели держу его в подвешенном «давай не торопиться», пока сама схожу с ума по другому. Якорь. Страховка. На случай, если пожар спалит меня дотла.
Это подло. Я это знала всё время. Но сегодня — не могу больше.
— Дим, — говорю. — Пообедаем сегодня? Вдвоём. Мне надо поговорить.
У него на секунду вспыхивают глаза — надеждой. И тут же гаснут.
Он не дурак. По моему лицу читает, что это за тот разговор.
— Пообедаем, — кивает. Тихо.
Кафе через дорогу. То самое, где он мне когда-то признавался.
Мы садимся. Заказываем. Молчим первые минуты.