— Знаю, — обрываю мягко. — Ничего не изменилось. Я помню.
Сбивается.
А я лежу и смотрю, как она застёгивает на себя обратно все три года. Пуговица за пуговицей. Узел. Спина прямая. Лёд.
И зверь во мне беснуется: скажи ей, что осталась сама. Что выгибалась и звала по имени. Что «ненавижу» кричала так, как не кричат тому, кто безразличен. Припри её этим к стене, не дай уйти в свой лёд — ты же видишь, врёт, врёт себе и тебе тоже врёт!
Не говорю ни хера.
Потому что припру и потеряю. От стены она уходит в кость, в мрамор, в «В.С.» уже навсегда. Её нельзя прижимать. Её можно только отпускать и ждать, вернётся ли сама.
Самое поганое в моём ремонте себя — вот это. Знать правду и молчать. Видеть, как она врёт, и не ловить за руку. Держать дверь открытой, когда нутро воет её запереть.
Одета. Застёгнута. Готова.
У двери оборачивается. На секунду — не «В.С.». Просто Вера. Растерянная, злая на себя, не понимающая, что с ней творится.
— Почему ты не… — Обрывает.
— Не что?
— Неважно. — Сжимает губы.
Опять это её «неважно». Опять не договаривает. А я знаю, что: почему ты не давишь. Почему не держишь. Почему не такой, каким я тебя три года помнила.
Не отвечаю. Незачем. Сама услышит потом, когда отъедет, когда прокрутит это утро в голове сто раз.
— Езжай, — говорю. — Я не держу.
Уходит.
И дверь за собой закрывает тихо.
Без хлопка. Без стука. Аккуратно, придерживая створку, чтоб не звякнул замок. Тихо-тихо.
И вот тут меня накрывает.
Потому что эту дверь я уже слышал.
Три года назад. Когда она уходила от меня насовсем. Она закрыла её точно так же. Не хлопнула. Тихо прикрыла. Я тогда, дурак, не понял. Думал: спокойная — значит, отойдёт, вернётся. Это уже потом дошло, у мозгоправа, по кирпичу разбирали: живое — хлопает дверьми. Орёт, бьёт посуду, хлопает так, что штукатурка сыплется. А когда тихо, аккуратно, придерживая — это не спокойствие. Это когда внутри всё уже умерло и держится на последней нитке. Тихо закрывают за тем, что хоронят.
Она опять закрыла тихо.
Значит, опять умирает внутри. Опять на нитке. Опять, как тогда.
Встаю. Иду на кухню. Голый подоконник, голые окна, серое утро.
Варю кофе на двоих. Руки сами тянутся за второй чашкой, хоть варить уже не для кого. Без молока, две ложки — её. Ставлю на стол. Напротив пустого стула.
Стоит. Стынет.
Не выпью. И не вылью. Пусть стоит.
Сажусь. Смотрю на её чашку. На голый подоконник, где должна была бы стоять кривая зелёная ваза, которую я расхерачил.
В этот раз я девчонкам не звоню.
В прошлый позвонила сама. Одно слово: «приезжайте». А теперь молчу третий день. На их сообщения отвечаю как партизан на допросе: «нормально», «занята», «потом».