За три года я к этой кровати так и не привык. Большая, холодная, чужая половина всегда пустая. Спал с краю, как в гостинице. А посередине — никого.
Сейчас посередине — она.
И вот за это, Морозов, ты три года рыл землю носом. Не за стол. Не за должность. Не за её тело даже. За вот это сраное серое утро. За её спину под рукой и волосы в носу.
Лежу. Смотрю в потолок. Считаю её дыхание, как кретин.
Светает. Серый свет в голые окна — занавесок нет, как и всего остального; нечего вешать, не для кого было. На подоконнике пусто. Раньше там стояла бы её кривая ваза — та зелёная, косая, что она когда-то слепила на гончарном кружке и таскала за собой из квартиры в квартиру. Я её разбил. В ту же ночь, когда спалил всё остальное. Чтоб не напоминала.
Теперь подоконник голый. Как я сам.
Она шевелится.
Сначала — тёплая, сонная, льнёт спиной ближе, и у меня всё внутри обрывается от этой доверчивой спросонья ласки. Полсекунды.
А потом чувствую, как она просыпается по-настоящему.
Как тело каменеет. Как сбивается дыхание. Как до неё доходит — где она, в чьей постели, под чьей рукой, чью клятву вчера разнесла в хлам.
Замерла.
Я тоже замер. Не подаю виду, что не сплю. Даю ей эту секунду — собраться. Не хватаю, не притягиваю, не мурлычу «доброе утро».
Зверь орёт: держи, не выпускай, она твоя, ты её вчера получил — не отдавай. Глушу зверя. Лежу бревном.
Она осторожно вынимает себя из-под моей руки. По миллиметру. Думает, что я сплю.
Лежу с закрытыми глазами. Пусть думает. Пусть оденется, уедет тихо, без сцены, без моего лица перед носом. Так ей легче. Три года назад я бы устроил спектакль — вцепился, не пустил, вывалил всё на хер.
Сейчас — дыши спокойно, Морозов. Дай ей уйти по-человечески.
Слышу — встала. Шуршит. Собирает с пола блузку, юбку. Застёгивается. Тихо, чтоб не разбудить.
И тут до меня доходит: а вот оно и враньё. Лежать с закрытыми глазами и изображать спящего — это та же ложь, только наизнанку. А я завязал. Совсем.
Открываю глаза.
— Не крадись, — говорю. — Я не сплю.
Застывает, наполовину застёгнутая, узел уже собран — броня почти на месте.
Поворачивается. И лицо — то самое. Дневное. «В.С.». Сухое, гладкое, застёгнутое под горло, хотя горло ещё голое.
— Я поеду, — говорит. Ни «доброе утро», ни взгляда дольше секунды. — Рано. Успею переодеться до работы.
— Кофе будешь? Без молока, две ложки.
На секунду замирает.
— Нет. Спасибо.
Пальцы на пуговицах быстрые, злые.
— Слушай. То, что было… — Запинается. Подбирает протокол. — Это не значит, что что-то изменилось. Я тебе вчера сказала. Сегодня мы снова на работе, ты — Артём Игоревич, я — В.С., и точка.