Я сижу на краю кровати, вцепившись одной рукой в простыню, другой ей в волосы, и почти не дышу. Она ведёт меня не спеша, со вкусом, и чувствует по мне, гадюка любимая, ту самую секунду, когда я уже на самом краю, и отступает. Ждёт. И снова, медленно, с самого начала. Играет со мной, как кошка с мышью, только мышь — двухметровый мужик, который всю жизнь всё решал сам.
А сейчас не решаю ни черта. Сижу под её руками, под её губами, под её взглядом и отдаю ей себя по кусочку, без остатка, без страховки, без зажатого в кулаке рубильника. .
Вера
Я делаю с ним что хочу медленно, въедливо, как всё, что я делаю. И слежу за его лицом. За тем, как с него сходит вся его каменность, вся броня, и проступает человек — беззащитный, мой, разобранный по винтику.
Это, оказывается, и есть самое сладкое. Не власть даже. А доверие. Что эта махина мне доверилась настолько, что лежит и позволяет себя разбирать.
Когда чувствую, что он уже на самом краю, что ещё немного и всё кончится слишком быстро, я поднимаюсь с колен. Толкаю его ладонью в грудь — ложись. Он подаётся назад, на матрас, и я забираюсь сверху перекинув ногу, усаживаюсь ему на бёдра.
Опускаюсь на него медленно, вбирая до упора, до общего выдоха в четыре руки. И замираю на секунду — прочувствовать, что вот он, тот, по кому я выла три года, — весь во мне, подо мной, мой.
— Вер, — хрипит он, вцепившись мне в бёдра. — Не тяни. Убьёшь.
— Потерпишь, — говорю и улыбаюсь. — Ты же сам сказал — рубильник мой. Вот и терпи. Я только распробовала.
Артём
Она двигается надо мной не торопясь, со вкусом, мучительно, и улыбается. Сволочь моя любимая. Улыбается, потому что знает: я в её руках, весь, и деться мне некуда, да и не хочу я никуда деваться.
Я держу её за бёдра, смотрю снизу, как она запрокидывает голову, как ходят ключицы, как распущенные волосы липнут к шее. Моя. Та самая, ледяная «В.С.», которую я не мог растопить, — сейчас горит надо мной, живая, мокрая, без единой льдинки, и сама задаёт темп.
Я мог бы перехватить. Перевернуть, подмять, повести по-своему. Тело само просит. Старый я бы давно перехватил.
Не перехватываю. Лежу, отдаю ей власть, и кончаю от этого едва ли не сильнее, чем от всего остального: от того, что отпустил. Что доверил. Что можно, оказывается, не держать и не рухнет.
Когда она начинает дрожать, когда сама уже на грани, я только подаюсь ей навстречу — помочь и мы сваливаемся вместе, разом, я даже не пойму, кто кого утянул.
Вера
Я лежу на нём вся, как тогда, когда впервые уснула без брони. Только теперь без всякого «а вдруг». Знаю всё. Решила всё. И лежу.