Я усвоил. На всю жизнь. Поэтому, когда становилось хорошо, я всегда первый всё и ломал. Сам. Чтоб хоть знать, когда и за что. Чтоб рубильник держать самому.
А теперь хорошо опять. И я впервые в жизни ничего не ломаю. Держу руки. Не трогаю рубильник. И от этого вдвойне страшно, потому что если рубильник не у меня, значит, он у кого-то другого.
А этот кто-то, я уже знаю, есть.
Потому что параллельно с этими четырьмя днями я копаю.
Кто залез под Веру. Кто увёл пароль. Кто метил через неё в меня.
Внешний адрес ведёт в тупик — подставная контора, чисто сделано, рука профессионала. Я перебираю, кому это вообще надо. «Южный» — кусок жирный, желающих подвинуть меня с него хватает: и конкуренты, и пара своих же, кто давно метит на моё место. Любой из них рад бы прицепить мне слив. Но слив — это по работе. А пароль Веры, ниточка именно к ней, к моей женщине, — это уже не по работе. Это знает кто-то, кто в курсе про нас. А про нас не знает почти никто.
Пароль — вот что не даёт мне спать. Чтоб его увести, надо быть близко. К ней или к системе. А ближе всех к нашему контуру в последние месяцы кто? Подрядчик. Зотовские. У них доступ к смежным сегментам, их полно на этаже, и среди них...
Кристина.
Я не хочу к ней идти. Богом клянусь, не хочу. Меньше всего на свете мне сейчас нужно, чтоб Вера хоть боковым зрением засекла меня рядом с Кристиной после всего, после её «ты её сам туда пристроил».
Но больше идти не к кому. Кристина — единственная ниточка. Она была в той переписке три года назад. Она сейчас в зотовском контуре. Если кто и знает, кто дёргает за верёвки, — она либо знает, либо выведет на того, кто знает.
Иду. Один. Вне офиса — в кофейне у их бизнес-центра, чтоб не на глазах.
Она приходит. Бледная. Напуганная. Не та лощёная женщина из переговорной — здесь, без зрителей, у неё руки трясутся.
— Я знала, что ты придёшь, — говорит. — По поводу утечки.
— Кто, — говорю. Без предисловий. — Кто увёл пароль Сергеевой. Ты в её контуре. Ты знаешь.
— Я не делала, — быстро. — Артём, клянусь, я не…
— Я не говорю, что ты. Я спрашиваю — кто.
Она молчит. Долго. Мнёт салфетку.
— Мне нельзя, — шепчет. — Мне сказали: откроешь рот — конец. И не в смысле работы. По-настоящему.
— Кто сказал.
— Не могу. — Глаза мокрые. — Артём, я перед той твоей женщиной… перед Верой… я и три года назад была дурой, которую использовали втёмную. Думаешь, я по большой любви в той переписке сидела? Меня и тогда подвели, подсунули, разыграли, а крайней вышла я да она. И сейчас то же самое. Меня опять суют пешкой. Я не хочу. Но я боюсь.