«Вера. Поверь мне, это не…» — стираю. Кому я пишу. Слово «поверь» в её адрес как мёртвому припарка.
«Вера. Я всё объясню, это совсем не…» — стираю. «Всё объясню» — любимая присказка всех врунов мира.
«Вер. Та встреча — рабочая, я искал, кто…» — стираю. Звучит как заранее заготовленное алиби. Чем складнее объясняю, тем больше похоже, что репетировал.
Сижу над пустым письмом полчаса. Я, который вёл переговоры на миллиарды, который любого клиента уламывал с трёх фраз, — не могу составить три строчки одной женщине. Потому что любые мои три строчки сейчас читаются как враньё. Все до одной.
Закрываю ноут. Не отправил ничего.
А ещё гордость. Та самая. Сраная. Мужская.
Я ради неё положил «Южный». Два года, имя, по шапке от генерального — всё на стол, не моргнув. А она при первой же фотке, не позвонив, не спросив, не дав сказать двух слов, — в блок. В лёд. «Личного между нами нет и не было».
Не было, значит.
И во мне поднимается холодное, знакомое: ах не было? Ну и пожалуйста. Не побегу. Не буду стоять под дверью, скулить, доказывать, что я хороший. Раз за минуту по одной картинке решила, что я тварь, — грош цена была всему, что между нами. Значит, и доказывать нечего.
Гордость — она такая. Тёплая. Уютная. Очень удобно за ней прятать, что тебе просто страшно.
И есть третье. Самое поганое. В чём и себе-то признаюсь сквозь зубы.
Где-то глубоко мне почти… легче.
Потому что вот оно. Я ж говорил. Я ж знал. Хорошее дают подержать и отнимают. Я разжал кулак, поверил, что в этот раз обойдётся, размечтался про вазу на голом подоконнике и на тебе. По пальцам. Как с тем великом. Как всегда.
И часть меня — та, что отца помнит, — почти с облегчением оседает обратно в привычное. В потерю. Потеря — это знакомо. Это родной дом. Это не страшно. Страшно было — счастье.
Так что я не дерусь.
Я, который дерётся за всё, — за это не дерусь. Стою и даю отнять. Потому что в глубине, под гордостью, под «нечем оправдаться», сидит пацан, который всю жизнь знал: всё равно отнимут, так чего цепляться, только пальцы зря переломаешь.
В среду общая планёрка. Мы в одной переговорной, через стол, как в первый день. Она докладывает по своему блоку — сухо, чётко, ни разу на меня не глянув. И в какой-то момент остаётся пауза. Маленькая. Все копаются в бумагах. И есть секунда — одна, когда я могу сказать. Тихо, через стол, два слова. «Вер. Это подстава». Просто положить это в воздух.
Открываю рот.
И не говорю.
Потому что доказательств нет, слову веры нет, а гордость держит за горло: не при всех же, не унижайся, не сейчас. И секунда проходит. Пауза кончается. Логинова шуршит слайдом. Окно закрылось. Я сам его и закрыл изнутри, на щеколду.