Работа полетела к чёрту. Прихожу, сажусь к монитору — ноль. Первое предупреждение. Второе. Третье.
Плевать было на всё.
Сам себя разменял на пустоту. Точно так же, как её разменял на пустое место. Мастер размена, мать твою. Чемпион.
Тот год толком не помню. Выпал кусок жизни.
Помню обрывками. Помню, как среди ночи перестелил постель на её сторону, просто чтоб не лежать на холодном пустом краю. Помню, как полгода не мог выкинуть её зубную щётку из стакана в ванной: чистил зубы и каждое утро утыкался в неё взглядом, как в гвоздь. Помню, как пару раз ловил на улице запах ванили — чужой, на чужой женщине — и шёл следом полквартала, как пёс, пока не доходило, что я творю.
Дно было в её день рождения.
Дату знаю наизусть. Сижу один, пялюсь в телефон, и палец сам набирает номер. Набираю — стираю. Набираю — стираю. Как припадочный.
Не позвонил.
Хватило хоть на это — не вломиться в её новую жизнь, где она наконец-то спит спокойно. Без меня. Без моего вранья.
Хотя палец над кнопкой вызова держал, наверное, час. Сидел в темноте, смотрел на её имя на экране и держал. Один звонок. «С днём рождения, Вер». И всё бы рухнуло — её покой, её новая жизнь, всё, что она по кускам себе склеила. Ради моей минутной слабости. Не нажал. Первый раз в жизни не сломал чужое ради своего.
В ту ночь я первый раз сказал себе правду в лицо. Вслух. В пустой квартире.
Не она ушла, придурок. Ты сам её выгнал. Своей трусостью. Любила тебя, дура такая, а ты испугался, что не дотягиваешь, и сломал первым. Чтоб не тебя бросили, а ты.
Не жертва ты, Морозов.
Тварь ты. И причина.
Признать это было, как самому себе морду об стену. Проще ныть, что бросили. Несчастный, обиженный. Жертва ни в чём не виновата. А я виноват во всём. До последней капли. И ныть права не имел.
И в ту ночь, на самом дне, выбрал.
Либо догнивать тут в соплях, виня весь свет.
Либо встать и стать наконец мужиком, а не трусливой мразью.
Встал.
Продал квартиру
В той квартире жить больше не мог. Каждый угол ею пах, каждая чашка в шкафу тыкала носом: тут стояла, тут пела. Жить в музее того, что сам же и спалил, — выше всяких сил. Собрал в две сумки, что без чего никак, остальное вынес на помойку в ту же ночь. Купил новую на другом конце города — четыре стены, кровать и ни одной живой вещи. Чтоб ничего не напоминало. Так с тех пор и жил: ничего не вешал, ничего не ставил на подоконник. Не для кого было. Бункер, куда она ни ногой, где про неё — ни следа. Думал, так легче дышать. Дышалось всё так же хреново, только теперь в пустоте.
Пошёл к мозгоправу.
Год с лишним. Каждую неделю. Сидел напротив чужого человека и ковырял в себе ту гниль, что всё мне и разнесла.