Я не подстраивал. Зотов взял её к себе полгода назад; я узнал тогда же, когда Вера, в той самой переговорной, по списку участников. Богом клянусь.
Только Веру богом не убедишь. И списком участников не убедишь. Ничем.
Хожу мимо неё по дуге, как мимо открытого люка. Лишний раз не гляну, не заговорю, в один лифт не зайду. Толку ноль. Вера всё равно видит нас в одной переговорной и по её лицу каждый раз читаю одно: «вот, спелись, голубки». И хоть сдохни — не докажу, что между мной и этим пустым местом ничего. Совсем ничего.
В четверг задерживаюсь допоздна — один, добиваю смету. Почти все уже разошлись.
В дверь заглядывает Кристина. Плащ через руку, сумка на плече.
— Я домой. — Медлит на пороге. И вдруг, с кривой полуулыбкой: — Слушай, а давай как-нибудь кофе? По-человечески. Мы же не чужие… были.
— Нет, — говорю, не поднимая головы от сметы. — Не были. И не будем. Иди, Кристина.
Дёргает плечом. Каблуки по коридору, лифт. Всё.
А через минуту — Вера. На пороге. Бледная, губы в нитку. И по лицу вижу сразу: видела. Кристину. У моей двери. Только что.
Заходит. Закрывает дверь. И с порога:
— Ты знал, что она будет на проекте.
Не вопрос. Обвинение.
— Нет, — говорю. — Узнал тогда же, когда ты. По списку.
— Врёшь.
— Не вру.
— Врёшь! — Голос звенит. — Ты всё всегда просчитываешь. Должность просчитал, проект просчитал, а это «случайно»? Не смеши. Ты её сам туда…
— Вер. Я Зотову не начальник. Он набирает кого хочет. Я к Кристине три года не подходил и не подойду. Мне на неё плевать и тогда было плевать. В том и весь ужас: я разменял тебя на ту, на кого мне плевать.
— Опять красиво говоришь. — Усмехается. Зло, криво. — Как всегда. Слова, слова, слова. Я уже один раз твоим словам поверила.
И вот тут я впервые, впервые за всё время, понимаю, каково ей было.
Я говорю правду. Чистую. «Не знал, не подстраивал, не подойду». Правду, а звучит как враньё. Потому что я тот, кто три года назад врал этой же правдоподобной интонацией. Я сам себе испортил все слова до единого. Теперь любое моё «честно» она слышит как «тебе кажется».
Я могу сказать правду сто раз. Тысячу. Она не поверит ни одной.
Вот оно. То, что я с ней делал три года. Только теперь — со мной. Стою и чувствую на своей шкуре, как это: говоришь правду, а тебе не верят, доказать нечем, и сам же виноват, что нечем.
Поделом, Морозов. Жри полной ложкой.
— Я не знаю, как тебе доказать, — говорю тихо. — У меня нет способа. Ты мне не поверишь, что бы я ни сказал. И это я виноват. Я сам сделал так, что мне верить нельзя.
Она молчит. Тяжело дышит. Глаза блестят — злые, мокрые.