Три года я мечтала, что он поймёт, что натворил. Мечтала, как о мести: вот бы дошло, вот бы ему стало так же. И вот дошло. А мне не легче. Мне страшнее.
Потому что монстра, который не понимает, ненавидеть легко — святое дело. А человека, который понял и не стал защищаться, — уже как-то не выходит. Ненависть на нём не держится, соскальзывает. А я начинаю его… не жалеть, нет. Видеть. И это хуже всего: пока он был чудовищем, всё было просто.
В пятницу я делаю то, чего не делала ни разу. Пишу ему сама. Не «В.С.» — от себя.
«Надо поговорить. Не на работе. И не…» — стираю, пока не написала лишнего.
«Просто поговорить».
Отвечает через минуту: «Где скажешь».
Встречаемся вечером. Я нарочно выбираю улицу — людную, нейтральную: никаких кабинетов, никаких запертых дверей, ничего, что можно свести к телу. Сегодня телом нельзя. Сегодня надо словами — иначе опять подсобка, опять «ничего не значит», опять по кругу, как ослик за морковкой.
Идём. Сначала молчим. Потом я несу какую-то чушь про работу, про погоду, тяну время, трушу самым позорным образом. Он не торопит. Идёт рядом, руки в карманах, слушает. Терпеливый, гад.
И только минут через двадцать я понимаю, куда мы зашли.
Набережная.
Вода. Огни на том берегу. Парапет.
И меня будто под дых.
Потому что это не просто вода. Это наш жанр. Мы и познакомились почти у воды, и мечтали у воды, и расставаться, выходит, пришли — к воде. Будто кто-то там, наверху, держит для нас одну-единственную декорацию и гоняет по ней одну и ту же пьесу, меняя только финал.
Потому что когда-то в той, прошлой жизни у нас был дом у воды. Не настоящий. На словах, в темноте, по кирпичу. Большой, светлый, веранда, трое детей, и я фальшиво пою по утрам. Мы и гуляли тогда по таким набережным, и он говорил: «Видишь? Вот так будет. Только вода наша и веранда наша».
А потом сжёг.
И вот мы опять у воды. Три года спустя. Чужие. Сломанные. И эта вода смотрит на меня и спрашивает: ну что, Вера? Где твой дом?
Останавливаюсь у парапета. Хватит тянуть кота за хвост.
— Я хотела кое-что сказать, — говорю, глядя на воду, не на него. — Про тогда. Про кабинет. Ты сказал — не знаешь, как доказать. Что я тебе не поверю, что бы ни сказал.
— Сказал.
— Так вот. — Сглатываю. — Дело не в том, что я тебе не верю. Хуже. Я боюсь тебе верить. Это разные вещи.
Он молчит. Слушает.
— Не верить — это решение, — говорю. — Холодное, твёрдое: вот факты, вот вывод, не верю. На таком можно стоять, как на бетоне. А «боюсь верить» — это когда часть тебя уже тянется, уже почти, а ты её за шкирку оттаскиваешь. Потому что знаешь: поверишь и если снова обман, ты не выживешь. Я первый раз чуть не умерла. Второго не закажу. Поэтому держусь не за «не верю». Держусь за страх. Страх — единственное, что меня от тебя страхует.