Потому что тот, прежний, нежным не был ни секунды. Тот брал. Хватал что хочу. Тело как трофей, а на всякое тепло — свой ценник. Я с ней был кто угодно — хозяин, голод, зверь, — только не нежный.
Вот и весь мой козырь на сегодня. Единственный. То, чего у старой твари не было и быть не могло.
Зверь воет: три года ждал, вот она, бери всю, не урывками по подсобкам — бери.
Затыкаю зверя. Не «нет», как раньше. А тише, сука. Медленнее. Дай ей разглядеть другого.
Подхожу. Снимаю с неё пальто. Вешаю на крючок. У неё бровь дёргается — не поняла. Ждёт, что прижму к стене, как в подсобке. Привычная программа.
А я беру её лицо в ладони. И просто держу.
— Ты сказала смотри, — говорю. — Вот и смотри. Сегодня не тороплю. Захочешь уйти — вон дверь, провожу, слова не скажу. Останешься — будет долго. Так долго, что взвоешь.
Молчит. Сглатывает. Но не уходит.
Целую. Не на разрыв, как в кабинете, где она мне губу до крови. Едва. В угол рта. В скулу. В шею, где жилка частит как бешеная. И за ухо, в то место, от которого она три года назад плавилась. Помню, сука. Всё помню.
Вздрагивает. Не от голода — от того, что отвыкла. Что её так не целуют. Может, и не целовал никто — ни я, прежний, ни тёплый её Дима.
Веду в спальню. За руку. Не тащу — веду.
Раздеваю медленно. По пуговице. И руки трясутся опять, кретин. Каждую пуговицу, будто разминирую. Открывается полоска кожи — целую. Ключица. Между грудей. Под рёбрами, где она боится щекотки, — дёргается, и я слышу первый смешок, короткий, испуганный, будто сама от себя не ждала. Три года она так при мне не смеялась. А тут — на тебе.
Кладу на кровать. Сам сверху, на локтях, чтоб не давить весом. Голод грызёт изнутри: встань да возьми, чего телишься. Глушу. Сегодня не про меня.
Иду вниз. Губами. Не спеша. Грудь — в рот, медленно, чувствую, как твердеет сосок под языком, как она выгибается, втягивает воздух сквозь зубы. Живот. Та родинка на боку, что помню наизусть, — языком по ней, как по метке. Ниже.
И вот тут она напрягается. Рука мне в волосы — не пускает. Знает, к чему веду. В первый раз я её так губами, языком до криков довёл, до того, что броню сорвало. Боится повторить.
— Тихо, — говорю снизу. — Лежи. Просто чувствуй.
И не пускаю её прятаться. Развожу колени — медленно и губами, языком, по влажным складкам, по набухшему клитору чувствую, как течёт вся. И я слушаю каждый вздох, ловлю, где дышит чаще, и иду туда, где чаще, как молюсь, прости господи.
Её начинает бить. Пальцы рвут простыню. Потом мои волосы. Потом тянут вверх, к себе.
— Иди сюда, — хрипит. — Иди ко мне. Не так. Хочу… видеть. Хочу тебя видеть.