Поднимаюсь к ней. И вот оно — то, чего не было ни в первый раз, ни в подсобке.
В подсобке она отвернулась. Спиной. Чтоб не лицом. Чтоб соврать себе «ничего не значит».
А сейчас — берёт моё лицо в обе ладони. Поворачивает к себе. И смотрит. В упор. Не отводя.
Вожу членом по набухшим складкам, дразню. Потом вхожу медленно, до конца — чувствую, как она принимает меня всего, как смыкается на нём, как идёт по ней дрожь. Глядя в глаза, как она держит ладонями моё лицо, не отпускает.
И двигаюсь — не как зверь, не «три года за три года». Медленно. Глубоко. На всю длину, чтоб она каждый сантиметр чувствовала, чтоб дошло: я никуда не денусь. Она подаётся навстречу, в такт, обхватывает ногами, тянет ближе и мы лоб в лоб, дыхание в одно, её ладони на моих скулах.
Держу темп. Медленно, до скрипа зубов держу, потому что ей сейчас нужно не как раньше. Ей нужно вот это: что можно глубоко и не страшно. Что можно глядя в глаза. Что её — бережно, даже когда оба на самом краю и пот по спине.
И сквозь этот мой проклятый медленный темп — она вдруг тает. Не тело. Тело давно моё. Что-то под рёбрами. Перестаёт держать оборону. На один вдох. На два.
Начинает доверять. Кожей. В темноте. Глядя в глаза.
И этот её вдох доверия мне дороже всех ночей, что были и ещё будут.
Когда её накрывает — не отворачивается, не зажимает рот, не прячется. Смотрит на меня. Выгибается подо мной, бьётся, цепляется ногтями в спину и по щеке слеза. Одна. Не от боли. Не от стыда, как в первый раз. От чего-то, чему сама ещё не нашла названия.
Слизываю эту слезу. И иду следом, до упора, лбом ей в шею, зубами в плечо, чтоб не зарычать на весь дом.
— Я твой, Вер, — выдыхаю ей в кожу. Хрипло. Первый раз за всю жизнь это слово. — Я твой. Слышишь, дура? Всегда был. Даже когда жёг — твой.
Лежим. Долго. Я её не отпускаю, а она не вырывается, не собирает себя за десять секунд. Лежит. Голова на моей груди. Ладонь на рёбрах. Дышим.
И не говорит «это ничего не значит».
Молчит.
И это молчание, без «ничего не значит», бьёт громче любого крика. Потому что «ничего не значит» — это когда надо соврать. А молчит — значит, врать незачем.
Сегодня я не тело получил. Тело и так было — в первый раз, в подсобке. Сегодня я получил первый кирпич. Один. Её доверия. Хрупкий, на соплях — тот самый, что три года выжигал в ней калёным железом.
И вместе с кирпичом приходит то, чего раньше не было и в помине.
Страх.
Пока у меня было только тело — терять нечего: тело врёт, тело ничего не значит, она сама талдычила. А теперь у меня в руках живой кирпич её доверия. И если уроню, если хоть что всплывёт, если она снова решит, что я тварь, — потеряю уже не тело.