И я не знаю, что это значит.
Либо ему правда всё равно — она для него пустое место, отработанный материал. Как и я когда-то. Либо он гениально держит лицо. Так же гениально, как три года назад держал его передо мной — когда я уже нашла переписку, а он ещё смотрел в глаза и говорил «тебе кажется».
И вот это «не знаю, что значит» — оно и есть моя рана. Не Кристина. Не та переписка. А то, что я больше ни одно его лицо не умею прочесть: правда там или нет. Он отнял у меня способность ему верить — и заодно способность верить себе, что я верно вижу. Сломал прибор и забрал с собой. Очень предусмотрительно.
После совещания — кофе-брейк в холле. Мне нужно одно: дойти до уборной, умыться, выдохнуть, собрать лицо обратно по запчастям. Не успеваю.
Кристина подходит сама. С чашкой. Вежливая.
— Простите, — говорит. — Мы не встречались раньше?
— Вряд ли, — отрезаю. Холодно, как гильотина.
И вижу — доходит. По глазам вижу: вспомнила. Кто я. Узнала.
И не торжествует. Не ухмыляется. Наоборот: неловкость. Тень стыда. Я готовилась к чему угодно — к яду, к жалости, к светской стерве, а тут стыд. С ним я не знаю, что делать.
— А, — говорит тихо. — Да. Простите. — И, помолчав, совсем тихо, не глядя: — Я тогда… вы только не подумайте. Между нами почти ничего и не было. Он оборвал всё буквально сразу после того, как… ну. Я и понять-то толком не успела, что случилось. Просто пропал. Как отрезало.
Я молчу.
Потому что это не складывается.
В моей версии — той, на которой я три года стою, как на фундаменте, — было так: он завёл роман, врал мне в лицо три месяца, я нашла, он сказал «тебе кажется», я ушла, а он остался с НЕЙ. Жил дальше. Счастливый. С любовницей. Пока я лечилась от «своего безумия».
А она говорит «оборвал сразу». «Просто пропал». «Почти ничего и не было».
Либо она сейчас врёт, чтоб выглядеть приличнее.
Либо я три года стояла на фундаменте, которого нет.
И я не знаю, какой вариант хуже.
— Спасибо, — говорю. — Мне неинтересно.
Разворачиваюсь. Иду. Спина прямая, шаг твёрдый, лицо «В.С.» — снаружи памятник самообладанию. Внутри трясёт, как стиралку на отжиме.
Потому что эта женщина в кремовом жакете за полминуты сделала то, чего я три года не давала никому: вскрыла шов. Аккуратно так, между делом, с чашкой латте в руке.
И сразу полезли вопросы, которые я держала зашитыми наглухо. Что если я тогда поняла не всё. Что если переписка была не тем, чем казалась. Что если…
Стоп.
Вот оно. Опять.
«Что если тебе кажется».
Я ловлю себя на этой мысли — и меня прошибает холодным потом прямо посреди холла, с чашкой казённого кофе. Потому что это ровно та петля, в которую он меня загнал три года назад. Стоит начать сомневаться в собственной памяти — и всё, я снова там: «может, я неправильно поняла», снова схожу с ума, снова лечу его вину как свою болезнь.