Кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается, внизу живота разливается тёплый, стыдный жар. А в глазах у меня страх. Я знаю, что он его видит. И всё равно не могу его спрятать.
Вейран приходит тогда, когда Харда нет рядом. Он точно знает его расписание, поэтому рассчитывать на случайность, это глупо.
Сегодня он снова здесь. Садится напротив меня, улыбается той самой мягкой, почти отеческой улыбкой, и от этой улыбки у меня по спине ползут мурашки. Потому что я уже знаю, что за ней всегда что-то спрятано.
Жестокая реальность куда я попала.
— Зардак — это не просто планета, Луна, — говорит он ласково, будто рассказывает сказку на ночь. — Это организм. Живой. Дворец дышит вместе с ним. Стены здесь не просто камень, они помнят каждое решение, принятое за тысячу лет. Каждый лорд, который правил до Харда, знал: слабость на троне означает смерть для всего рода. Поэтому правила жёсткие. Нарушение — смерть. Сострадание — роскошь, которую себе могут позволить только слабые миры.
Он наклоняется ближе. Голос остаётся нежным, но каждое слово режет глубже.
— Ты видела крыло. Ты видела, что там происходит. Это не жестокость. Это необходимость. Если династия угаснет, то планета погрузится в хаос. Пограничные миры уже чувствуют слабину. Они пробуют на прочность границы. А Хард… он делает то, что должен. Даже если это ломает всё живое вокруг него.
Я молчу. Внутри всё дрожит. Красивая картинка Зардака, которую я видела в первые дни, трещит по швам. Я вспоминаю девушек, их пустые глаза, их тела, подключённые к машинам. Вспоминаю, как Хард смотрел на меня вчера, внимательно, почти жадно. И теперь я не знаю, было ли в этом взгляде хоть что-то человеческое.
— А если я не хочу быть частью этой необходимости? — говорю я тихо. Голос всё-таки предаёт меня, в нём слышится дрожь.
Вейран смотрит на меня секунду. Улыбка на его губах, словно приклеенная.
— Хочешь ты этого или нет, уже не имеет значения, — отвечает он спокойно, почти мягко, словно объясняет очевидное ребёнку. — Ты здесь. А значит, ты уже часть системы. Вопрос только в том, какую роль ты займёшь: по собственной воле или потому что у тебя не останется выбора.
Я резко встаю. Колени дрожат, но я не даю себе сесть обратно.
— Это угроза?
— Это реальность, — говорит он, не поднимая голоса. — Сядь, Луна. Я не враг тебе. Я пытаюсь тебя подготовить. Те, кто приходил до тебя, они не были готовы. И ты видела, что с ними стало.
Давление становится невыносимым.
Сегодня вечером, когда робот-компаньон тихо жужжит в углу, корректируя мой пульс, я встаю и говорю ровным голосом: