Человеку вдруг кажется, что один из многоразличных голосов в его душе сильнее остальных; он судорожно цепляется за него, как утопающий, бьется в конвульсиях и старается оттолкнуть от себя все другие. Он бежит от жизни, меняет ее условия, всей силой души своей стремится стать фанатиком и,чтобы больше убедить себя, убеждает других в том, чему и сам не верит. Часами он сдерживает себя, но настает миг, когда его воля слабеет, и с ревом налетевшей бури проносится тут по его душе вихрь забытых голосов. Он плачет, он молится, он истязает себя и падает в изнеможении, когда сил в душе его нет и сознание перестало теплиться. Проходит время, и вновь повторяется старое. Униженные молитвы опять сменяются бешеными проклятиями, он страждет под игом хаоса, он проклинает его, трепещет пред ним и с ужасом ловит себя на том, что, несмотря на все, он любит его! Печальна судьба такого человека; в своих исканиях он не найдет спасения в своей цели, но тем не менее, тяготея к ней, он развивает волю, иначе говоря, стремясь к одному, он достигает другого, и через посредство этой воли, властью ее, он раскрывает себе простор, находит выход из заколдованного круга.
Но есть и другой путь: человек бежит вовне себя, он стремится подавить деяниями раздор своей души, он становится фанатиком и в своей неустанной деятельности сковывает цепями свою мятущуюся душу и влечет ее к цели ему самому неведомой. Он мечется, но мечется не в переживаниях, а в деятельности, он стремится, он падает, поднимается вновь, чтобы снова стремиться и снова упасть. Он не боится ничего, результат ему не страшен, он стремится вперед, куда – все равно, потому что он твердо знает, что в каком бы направлении он ни продвинул~ душу свою – все равно: хоть на мгновение он покой ей обретет. В нем нет веры, нет страха, нет жажды обладания, есть одна лишь воля тяготения вперед, а куда – все равно! И лишь только настанет минута, когда человек достигнет конца пути, каков бы он ни был, на мгновение он обретает покой, будь то высшее счастье, будь то глубочайшее горе, будь то слава победы, будь то полный позор.
«Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог!»[906]
«Но есть упоение в позоре,
И есть в унижении восторг!»[907]
«Искупления, отдыха, только бы отдыха от врага, от мира, лишь бы не эта нескончаемая борьба, – восклицает человек[908] – и ужасается: в этой самой жажде искупления была трусость, в желанном “довольно” – бегство человека, чувствующего свое ничтожество в этой борьбе. “К чему?” – вырывается у него крик вопроса во вселенную, и он краснеет. Ибо он уже снова захотел счастья, признания борьбы со стороны другого, который должен был бы его вознаградить за нее»[909] .