«Всякое учение истинно в том, что оно утверждает, и ложно в том или тем, что оно отрицает или исключает»[997] .
«Человеческий разум так любит строить, что уже много раз возводил башню, однако затем опять разбирал ее, чтобы посмотреть, как устроен ее фундамент», – сказал Кант в своих «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике», но, сознавая это, сам построил башню, фундамент под которой незыблем лишь для самого философа. Все величественное здание кантовской трансцендентальной философии имеет оправдание своего существования лишь в том, что наилучшим образом иллюстрирует мысль, как относительное мышление есть лишь звук пустой для тех, кто с ним не имеет сродства. Недаром на юбилейной медали, поднесенной Канту, изображена Пизанская башня, которая стремится упасть и лишь чудом держится. Вся философия Канта, как зиждущаяся на некоторых постулатах, существует лишь постольку, поскольку они несомненны; их относительность налагает печать на все величественное здание, которое, являясь, как грандиознейшая относительная система, интереснейшим образчиком человеческого мышления вообще, совершенно вместе с тем лишено абсолютной ценности. Следуя методу индукции, Кант и сам хорошо понимал, что вся эволюция его мышления есть лишь узкий извилистый путь, существующий лишь для него самого; Кант удовлетворился этим и пошел по нему всей силой своего разумения, а посему должен был вовсе игнорировать все то, что подчеркивало относительность избранного им пути. Об этом и сказал он сам: «Я избрал путь, которого хочу держаться; я пойду по нему, и ничто меня не удержит». И, стремясь по этому пути, несмотря на все препятствия, Кант нашел в нем свое удовлетворение, свое счастье, но они остались лишь личной индивидуальной собственностью самого Канта.
«Ограниченность его~ есть главнейшая причина бесчисленных заблуждений; и мир, и человек вечно останутся для него загадкою, потому что он хочет измерять духовные силы телесною мерою»[998] .
Отрицая все с нею несогласное, эмпирическая философия не могла не прийти к атеизму, ибо во всех своих построениях она à priori не могла встретить синтеза, а истинное существо явлений, как аспектов этого синтеза, она отрицала.
«Чудеса, дивные приключения, таинства веры останутся навсегда загадкою для наших философов, коим разум никогда не объяснит сих вещей, для которых нужно высшее просвещение. Мирские ученые весьма чувствуют сей свой недостаток: их споры и разные об одной вещи мнения суть доказательства того, почему все то, что они понять и объяснить не могут, они отвергают, как мечту воображения, или как порождение воспаленной головы, или как обман»[999] .