«Древность не знала никакого “Бога зла”, начала, которое было бы совершенно и абсолютно дурно. Языческая мысль представляла добро и зло в виде братьев-близнецов, рожденных одной матерью – Природой»[948] .
Феноменальность природы зла обуславливаетотносительность его существования . По отношению к каждому человеку зло существует постольку, поскольку он погряз в мире явлений. Как только человек начинает жить сознанием духа, зло перестает для него существовать, делается символом без содержания. Естественным следствием отсюда вытекает учение о временности существования зла и возможности всеобщего от него спасения.
«Нет ничего абсолютно дурного, ничто не проклято навсегда, даже Архангел Зла, хитрый змей, как его иногда называют. Настанет время – и он восстановит и свое имя, и свою ангельскую природу. Ад исчезнет, не станет больше ни греха, ни заблужденья, ни виновных; жизнь станет вечным празднеством, бесконечнымшаббат »[949] .
Эта идея разделяется почти всеми каббалистами. Так, например, об этом говорят Моисей Кордуэро[950] и Исаак Лурия[951] . Некоторые из них, однако, считают, что отвлеченный принцип зла не исчезнет, только Змий не будет спасен – утверждают «Мидраш »[952] и Псевдо-Ионафан[953] .
Сатана, как олицетворение зла, представляется в различном освещении в зависимости от точки зрения. Зло всегда конкретно, и его элементы суть лишь элементы человеческого состава.
«Человек есть сам по себе творец своего неба и своего ада; нет более злых демонов, чем его безумства»[954] .
Демон есть лишь мыслеформа злой воли, есть ларва –(«клиппот» – «шелуха», форма, которую принимает страсть), по учению Каббалы. Сатана, как синтез мирового зла, естьклассический идол , т. е. средоточие всего злого мышления, злого чувствования, совокупность всех эгоистических ложных, односторонних, сектантских пониманий.Дьявол есть «отец лжи», т. е. источник и результат относительного толкования антиномичной истины .
«Дьявол есть Бог в понимании злых»[955] .
«Черт есть соль, придающая вкус миру»[956] .
Идея об «идоле» играет огромную роль в истории развития религиозных систем человечества. Большинство религий, если не все, предлагали своим последователям определенный объект, на котором должны были сосредотачиваться все силы мистического напряжения во время молитв и обрядов культа. Этот объект, по убеждению верующих, находился в той или иной мистической связи с Божеством и долженствовал быть как бы фокусом эгрегора религиозной общины, связывающим ее непосредственно с Надзвездным Миром. В большинстве случаев таким объектом являлся камень[957] – как эмблема твердости и непоколебимости, не говоря уже об общеизвестной Каабе, обаяние которой заставило Магомета принять ее почитание в свою религию, хотя она является наиболее чуждой идее «идола». Мы видим, что «Черный камень», «Гелиогабал», как фаллический символ солнца, был чтим по всему древнему миру. Гермы и дольмены были равно распространены как у друидов, греко-римлян и египтян, так и в странах Востока, а также в Мексике и Перу. Знаменитые камни островов Пасхи и Галапагос в Тихом океане и других, по-видимому, свидетельствуют о том же значении камня на материках Лемурии и Атлантиды. Огне- и солнцепоклонство особенно сильно придерживалось «камня», и митраические культы покрыли весь античный мир этими памятниками. По мнению некоторых авторов, слова Христа: «Tu es Petrus, et super hanc petram oedificabo Ecclesiam meam, et portoe inferi non proevalebant adversus eam» (Мф. 16: 48)[958] могут быть, в связи с рождением Спасителя в пещере (в камне), также отнесены к господствовавшей в то время идее «камня». Этот «камень» переходил в некоторых культах в символ фаллоса или лингама и в этом виде сохранился до наших дней не только в индийских сектах, но и в христианских странах, в особенности в Италии и Испании, как амулет счастья. Поклонение этому камню как таковому есть классическоеидолопоклонство , обожание нереальности, обожествление «ничто», т. е.сатаны . В этом именно надлежит видеть истинную причину той беспримерной страстности, о которой свидетельствует история иконоборчества. Лев Исавр и его сторонники, конечно, потому и старались устранить из христианского культа иконы, что они имели основание опасаться, как бы из невежества толпы не возникло вновь чудовищнейшее из заблуждений[959] . К счастью, нравственная сила христианства оказалась достаточно значительной, чтобы этому противостоять, если не считать некоторых временных исключений.